<<
>>

ГЛАВА VI.Пристрастия

Депрессия и злоупотребление различными веществами об­разуют замкнутый круг. Люди в депрессии злоупотребля­ют алкоголем или наркотиками в попытке освободиться от депрессии.

Делающие это нарушают ход своей жизни до того, что от нанесенного себе вреда впадают в депрессию. Стано­вятся ли “генетически склонные” к алкоголизму люди пьяни­цами и испытывают ли потом депрессию как следствие по­требления известных веществ или генетически склонные к депрессий люди используют алкоголь как форму самолече­ния? На оба вопроса ответ один: да. Пониженный серотонин играет важную роль в алкоголизме, так что углубляющаяся депрессия может вызывать органическое утяжеление алкого­лизма. На самом деле, количество серотонина в нервной сис­теме состоит в обратной пропорции к потреблению алкоголя. Самолечение с помощью запрещенных наркотиков часто не­продуктивно: тогда как законные антидепрессанты начинают с побочных эффектов и постепенно наращивают желательные, вещество, которым злоупотребляют, обычно начинает с жела­тельного эффекта и постепенно наращивает побочные.
Реше­ние принимать прозак, а не кокаин — вариант стратегии дол­госрочного удовлетворения, а решение принимать кокаин вместо антидепрессанта диктуется немедленной жаждой удов­летворения.

Все наркотические вещества — никотин, алкоголь, мари­хуана, кокаин, героин и еще около двадцати известных в на­стоящее время — оказывают огромное воздействие на дофами­новый обмен. Некоторые люди генетически предрасположены

к употреблению подобных веществ. Эти вещества действуют в мозге в три этапа. Первый этап проходит в переднем мозге и затрагивает познавательную функцию; это, в свою очередь, возбуждает волокна, ведущие к самым примитивным отделам мозга — тем, которые есть и у рептилий, — а те, наконец, пере­дают раздражение на многие другие участки мозга, часто изме­няя дофаминовый обмен.

Так, кокаин, похоже, блокирует зах­ват дофамина, отчего свободного дофамина в мозге становится больше, а морфий приводит к высвобождению дофамина. Не остаются в стороне и другие нейромедиаторы; алкоголь воз­действует на серотонин, несколько веществ повышают содер­жание энкефалинов. Но ведь мозг — саморегулирующаяся система, стремящаяся поддерживать постоянный уровень сти­муляции; если накачивать его дофамином, то он повышает то­лерантность, и тогда, чтобы вызвать один и тот же уровень ре­акции, понадобится все больше и больше дофамина. Мозг либо увеличивает число поглотителей дофамина, либо понижает чувствительность существующих. Вот почему пристрастивше­муся к чему-либо человеку требуется все большее его количе­ство; потому же люди в процессе отвыкания, переставшие с помощью привычных веществ стимулировать повышенное высвобождение дофамина, обычно ощущают, как все кругом плоско, серо, “депрессивно”: их естественный уровень дофа­мина, по меркам адаптировавшегося мозга, крайне низок. От­выкание завершается только тогда, когда мозг заново настраи­вает себя.

Большинство людей, если они будут достаточно долго при­нимать большое количество вызывающих привыкание ве­ществ, к ним привыкнут. У трети людей, выкуривших одну сигарету, вырабатывается привычка к никотину; примерно чет­верть попробовавших героин становятся от него зависимыми; примерно шестая часть попробовавших алкоголь обретает при­страстие. Скорость, с которой вещества пересекают барьер кровь—мозг и отравляют употребляющего их человека, часто определяется способом их применения: инъекция работает бы­стрее всего, затем — вдыхание и последним — прием внутрь. Конечно, скорость также варьируется от вещества к веществу, и она же определяет, насколько быстро данное вещество при­носит облегчение. “ Кто именно впервые пробует данное веще­ство — дело довольно случайное, — говорит Дэвид Макдауэлл, заведующий кафедрой наркологии и исследовательским отде­лом Колумбийского университета. — Это зависит от того, где человек живет, каков его социальный климат.

Но дальше все совсем не случайно. Одни, попробовав раз, живут себе, как прежде, и больше об этом не вспоминают, другие попадают на крючок почти немедленно”. Для людей, склонных к злоупот­реблению наркотическими веществами, как и для депрессив­ных, генная предрасположенность накладывается на внешний опыт; рожденные с шансом стать зависимыми после долгого употребления данного вещества обретают наркотическую за­висимость. Депрессивные со склонностью к алкоголизму обычно приходят к хроническому тяжелому пьянству лет через пять после первого серьезного эпизода депрессии; склонные к кокаину начинают хронически злоупотреблять им в среднем через семь лет после такого эпизода. На сегодняшний день не существует теста, который показывал бы, какое именно веще­ство и кому именно несет определенную степень риска, но по­пытки разработать такой тест, преимущественно на базе содер­жания определенных энзимов в кровеносной системе, ведутся. Пока еще невозможно сказать, происходящие ли у депрессив­ных людей физиологические изменения делают их более под­верженными риску наркомании или же повышенная уязви­мость имеет прежде всего психологические причины.

У большинства депрессивных с наркотическими пристрас­тиями одновременно протекают две взаимозависимые болез­ни, каждая из которых требует лечения и усугубляет другую. Оба заболевания воздействуют на дофаминовый обмен. Попу­лярная идея о том, что надо сначала снять у человека наркоти­ческое пристрастие, а только потом обращаться к депрессии, несколько абсурдна: вы предлагаете человеку, старающемуся как-то умерить свои страдания, дать им расцвести в полный рост, прежде чем начнете ему помогать. Идея о том, что надо игнорировать пристрастие и лечить депрессию как первичную болезнь, помогая человеку чувствовать себя настолько хорошо, чтобы ему больше не хотелось употреблять наркотические ве­щества, не учитывает реальности физической зависимости. “Если мы чему-то и научились в области наркотических при­страстий, — говорит Герберт Клебер, который несколько лет был заместителем “наркоцаря”[49] США, а ныне возглавляет Центр по изучению наркотической зависимости при Колум­бийском университете, — так это тому, что, пристрастившись однажды — не важно, как это случилось, — вы приобретаете болезнь, которая живет собственной жизнью.

Если вы лечите депрессивного алкоголика антидепрессантами, вы получаете недепрессивного алкоголика”. Устранение исходной мотива­ции не освобождает от уже сформировавшейся зависимости.

Теоретики скрупулезно разделяют душевные состояния и наркотическую зависимость. Есть некоторые простые пока­затели — например, наличие депрессии в семье может указы­вать на первичность депрессии, а семейный анамнез зло­употреблений — на первичность проблемы с наркотической зависимостью. Далее картина становится неясной. Алкоголизм вызывает симптомы депрессии. Господствующий в психотера­пии подход — сначала устранить наркотическую зависимость, а после того, как человек месяц продержался “всухую”, без нар­котиков, нужно оценить его эмоциональное состояние. Если ему хорошо, то причиной депрессии, наверно, было наркоти­ческое пристрастие, и, сняв пристрастие, мы сняли и депрес­сию. Все это прекрасно — в теории; в жизни же воздержание вызывает страшный разброд. Чувствующий себя прекрасно че­рез месяц воздержания, вероятно, преисполнен гордости за свое самообладание; у него перестроились уровни содержания всевозможных гормонов, нейромедиаторов, пептидов, энзимов и тому подобного, но он вовсе не обязательно освободился от алкоголизма или от депрессии. А остающийся депрессивным в конце месяца воздержания может быть таковым в силу житейс­ких обстоятельств, что не отражает ни эмоционального состоя­ния, раньше приведшего его к зависимости, ни подспудного эмоционального состояния, теперь как бы проявленного вов­не. Представление о том, что человека можно восстановить в состоянии “беспримесном и что наркотические вещества мас­кируют истинную личность их употребляющего, совершенно абсурдно. Более того, проблемы душевного состояния, связан­ные с воздержанием, могут проявиться впервые лишь через ме­сяц или два месяца трезвенности. Чтобы организм достиг опти­мального восстановления после длительных злоупотреблений, нужно много месяцев; одни изменения мозга, согласно Клебе­ру, “представляются перманентными”, другие держатся год или два.

Позитронная эмиссионная томография (РЕТ) способна выявить особенности влияния на мозг различных веществ и по­казывает лишь частичное восстановление после трехмесячного курса терапии. Наблюдаются устойчивые повреждения мозга; хронически злоупотребляющие наркотическими веществами часто страдают перманентными поражениями памяти.

Допустим, начинать лечение депрессивного пациента с сформировавшейся зависимостью с лишения его этих ве­ществ — садизм. А если начать с лекарств — есть ли в этом смысл? Применение антидепрессантов к депрессивному алко­голику может несколько сбавить его желание пить, если деп­рессия является первичной причиной алкоголизма. Такая мо­дель тестирования — начать со снятия депрессии — более ща- дяща, чем запрет на алкоголь с целью выяснить, “реально” ли человек депрессивен. Лечение антидепрессантами, несомнен­но, полезно для уменьшения степени зависимости; недавние исследования показали, что регулярный прием SSRI алкого­ликами повышает их шансы на то, что они смогут бросить пить. Ясно, что если депрессию можно значительно смягчить психотерапией, а то и простым участием, то пристальное вни­мание, оказываемое участникам таких исследований, может иметь положительный эффект само по себе, помимо методики исследования. Депрессивные алкоголики обычно страшно изолированы, и прорыв изоляции часто снимает некоторые симптомы депрессии.

“В стремлении формально определить, какая болезнь пер­вична, а какая вторична, что отнести на долю распущенности, а что — на долю душевной болезни, есть элемент личных при­страстий, — говорит Элинор Маккенс-Кац из медицинского колледжа имени Альберта Эйнштейна. — Но как врач, леча­щий людей с наркотическими пристрастиями и с душевными расстройствами, я хочу это знать: это поможет предсказать, что будет с ними дальше; это поможет мне в том, как их просве­щать и как с ними работать; это поможет мне определить, ка­кие лекарства им давать и на какие сроки. Но суть все равно в том, что если у человека оба расстройства, то и лечить надо оба”.

Случается, что занимающиеся самолечением использу­ют наркотические вещества, чтобы снять ажитированную деп­рессию, которая, если за ней не проследить, может привести к суицидальным желаниям и попыткам. Если лишить такого че­ловека алкоголя, не предусмотрев лучших способов контроли­ровать депрессию, высок риск вызвать самоубийство. “Когда депрессия не диагностирована из-за отсутствия трезвеннос­ти, — говорит Дэвид Макдауэлл из Колумбийского универси­тета, — поддержание трезвенности может зависеть от лечения депрессии”. Иными словами, если вы в депрессии, вы можете не справиться со стрессом вытрезвления.

В стремлении выстроить систему диагностики в области, где знание источника болезни составляет лишь малую долю умения ее лечить, вовсю идет манипуляция данными. В одном недавнем исследовании, например, наблюдали закономернос­ти сна и заметили, что сокращение латентной стадии сна с бы­стрым движением глаз (БДГ) (время между засыпанием и пер­вым вхождением в стадию БДГ) указывает, что депрессия — первичное заболевание, а продление БДГ указывает, что пер­вичен алкоголизм. Некоторые клиницисты утверждают, что ранний алкоголизм чаще бывает следствием депрессии, чем поздний. Некоторые замеряют метаболиты серотонина или содержание гидрокортизона и других гормонов и надеются с помощью этих тестов продемонстрировать наличие реальной депрессии. Но поскольку реальная депрессия часто не прояв­ляется таким образом, то польза от этих тестов невелика. Име­ется невероятно широкий спектр статистических данных; глав­ное в них то, что около трети всех страдающих зависимостью подвержены тому или иному виду депрессивного расстройства и большое число депрессивных злоупотребляют наркотически­ми веществами. Злоупотребления часто начинаются в раннем подростковом возрасте, когда у предрасположенных к депрес­сии сам недуг мог еще не развиться. Они могут начаться как способ защиты от развивающейся депрессивной направленно­сти. Иногда депрессия превращает простое употребление вы­зывающих привыкание веществ в наркотическую привычку. “Люди, принимающие эти вещества потому, что нервничают или пребывают в депрессии, с гораздо большей вероятностью впадают в реальную зависимость”, — говорит Клебер. Люди, отказавшиеся от наркотиков или алкоголя, с гораздо большей вероятностью к ним вернутся в состоянии депрессии, чем вне ее. Р.Е. Майер предложил пять возможных вариантов взаимо­отношений между зависимостью и депрессией. Депрессия мо­жет быть причиной злоупотреблений; депрессия может быть следствием злоупотреблений; депрессия может модифициро­вать или усиливать злоупотребления; депрессия может сосуще­ствовать со злоупотреблениями; депрессия и зависимость мо­гут быть двумя симптомами одной болезни.

Очень запутывает то обстоятельство, что использование наркотических веществ, воздержание от них и депрессия вы­ражаются в перекрывающих друг друга симптомах. Транквили­заторы типа алкоголя и героина снимают нервозность, но усу­губляют депрессию; стимуляторы типа кокаина облегчают депрессию, но повышают нервозность. Пациенты с депресси­ей, злоупотребляющие стимуляторами, могут вести себя по­добно шизофреникам, но такое поведение корректируется либо прекращением их употребления, либо успешным лечени­ем депрессии. Иными словами, симптомы различных комби­наций двух болезней хуже, чем комбинации симптомов этих двух компонентов. В случаях двойного диагноза алкоголизм часто бывает более тяжелым, чем умеренный алкоголизм, а депрессия имеет более выраженные расстройства, чем средней тяжести депрессия. К счастью, люди с двойным диагнозом бо­лее склонны обращаться за помощью, чем с любым отдельным. Впрочем, они более склонны и к рецидивам. Хотя зависимость и депрессия могут быть самостоятельными проблемами, не­сомненно то, что каждая болезнь вызывает физиологические последствия в мозге, усугубляющие другой недуг. Некоторые вещества (кокаин, седативные препараты, снотворные и тран­квилизаторы), не вызывающие депрессии во время употребле­ния, все же воздействуют на мозг так, что при воздержании депрессия возникает; другие (амфетамины, опиаты, галлюци­ногены) вызывают депрессию — это часть их мгновенного одурманивающего эффекта; третьи (кокаин, экстази) вызыва­ют взлет и затем компенсаторный провал. Все это не шутки: эти вещества, и, в частности, алкоголь, усугубляют суицидаль- ность. Все они затуманивают сознание настолько, что наруша­ют режим приема лекарств, и это может ввергнуть человека, специально проходящего длительное лечение антидепрессан­тами, в настоящий хаос.

У одних людей депрессия переходит в стадию более или менее перманентной ремиссии после вытрезвления, и для та­ких правильным лечением будет воздержание. У других инте­рес к наркотикам и алкоголю просто пропадает, когда их деп­рессия берется под контроль, и для них правильным лечением являются антидепрессанты и психотерапия. Большинство за­висимых, как и большинство депрессивных, нуждаются в пси­хосоциальном вмешательстве, хотя и не всегда. К сожалению, клиницисты до сих пор не знают, какие антидепрессанты мо­гут плохо взаимодействовать с веществами, которыми злоупот­ребляет пациент. Алкоголь ускоряет всасывание лекарств, и это быстрое всасывание значительно усиливает побочные эффек­ты. Трициклики, более старый вариант антидепрессантов, в комбинации с кокаином могут вызвать значительную нагруз­ку на сердце. Прописывая антидепрессанты “завязавшему”, важно исходить из того, что он легко может вернуться к своему излюбленному зелью, и избегать лекарств, которые во взаимо­действии с ним могут причинить значительный вред. В неко­торых случаях наиболее безопасным первоначальным подхо­дом к депрессии у пациентов, страдающих зависимостью, будет психодинамическая терапия.

Лексикон наркотического пристрастия в последние двад­цать лет размылся, так что теперь можно иметь “наркотичес­кое пристрастие” к работе, к загару, к массажу ног. У кого-то пристрастие к еде. У кого-то к деньгам — и к приобретению, и к трате. Одной девушке с анорексией поставили диагноз нар­котического пристрастия к огурцам — трудно отделаться от ощущения, что доктор Фрейд имел бы кое-что сказать по это­му поводу. Говард Шеффер, заведующий кафедрой исследова­ния наркотической зависимости медицинского факультета Гарварда, изучал манию азартной игры и считает, что тропы наркотического пристрастия пролегают в мозгу, а предмет ма­ниакального влечения не особенно важен; для него пристрас­тие к типам поведения не сильно отличается от пристрастия к наркотическим веществам. Наркотической зависимостью движет беспомощная потребность повторять нечто вредонос­ное, а не физиологическая реакция на повторяемые действия. “Вы же не станете говорить о вызывающих наркотическое пристрастие игральных костях”, — говорит он.

А вот Берта Мадрас с кафедры психиатрии Гарварда гово­рит, что наиболее часто вещества, которыми злоупотребляют, подключаются к проводящим путям мозга, и это возможно благодаря их сходству с веществами, находящимися там от природы. “Химическая структура наркотиков напоминает хи­мическую структуру нейромедиаторов, — говорит она. — Я их называю “великими самозванцами мозга”. Они нацеливаются на те же коммуникационные системы, которыми пересылают­ся естественные сигналы мозга. А эти сложные коммуникаци­онные и управляющие системы мозга настроены на естест­венные сигналы, а не на “самозванцев”. В результате мозг подстраивается к аномальным сигналам, генерируемым нарко­тиками, и компенсирует их воздействие. Здесь и начинается процесс привыкания. В привыкании главное — адаптация моз­га. В случае наркотиков, вызывающих физическую или психо­логическую “ломку”, появляется неодолимая потребность вос­становить мозг к тому состоянию, какое было, когда его “затоплял” наркотик”. Мания к игре в кости — это еще ниче­го, но физическое пристрастие связано с активацией проводя­щих путей мозга, ведающих привыканием, и многие из них вызывают физиологические изменения, в свою очередь, при­водящие к депрессии.

Люди, у которых алкоголизм наследственный, имеют тен­денцию к пониженному содержанию эндорфина — эндоген­ного морфина, ответственного за многие наши ощущения удовольствия, — по сравнению с людьми, генетически не склонными к алкоголизму. Алкоголь слегка повышает уровень эндорфина у людей без генетического базиса алкоголизма и резко — у людей с таким базисом. Специалисты тратят много времени, формулируя экзотические гипотезы для объяснения наркотических злоупотреблений. Большинство людей зло­употребляют наркотическими веществами потому, что это при­ятно. Существуют, указывают эксперты, сильные аргументы против приема наркотиков, но существуют и сильные побуж­дения их принимать. Утверждающие, что не могут понять, за­чем кому-то пристращаться к наркотикам, — это обычно те,

кто никогда их не пробовал или достаточно устойчив против них генетически.

“Люди плохо могут судить о собственной восприимчивос­ти, — говорит Герберт Клебер. — Наркоманом быть не хочет никто. Трудность лечения состоит в том, что цель врача — трез­венность — и цель пациента — контроль — не совпадают. Все, чего хочет наркоман, — быть способным время от времени уда­рить по крэку. И одна из его проблем в том, что раньше он был на это способен. У каждого наркомана был “медовый месяц”, когда он мог контролировать потребление. У алкоголика он мог продолжаться пять, десять лет, у кокаиниста — всего, мо­жет быть, полгода”. Желание повторить что-либо, потому что это приятно, — не то же самое, что потребность повторить что- либо, потому что без этого невыносимо жить. Часто потреб­ность определяется внешними обстоятельствами, например, депрессией; депрессивная личность, следовательно, склонна обрести наркотическое пристрастие гораздо скорее, чем недеп­рессивная. Если вы депрессивны, способность получать удов­летворение в обычной жизни у вас снижена. Злоупотребляю­щих можно разделить на категории преконтемплативных[50] — даже и не думающих бросать свое излюбленное пристрастие, и контемплативных — задумывающихся, — внешнемотивиро­ванных и внутреннемотивированных. Большинству, прежде чем освободиться от наркотической зависимости, приходится пройти через все четыре стадии.

Медицинская литература утверждает, что пристрастие про­исходит от проблем с “(1) эмоциями, (2) самооценкой, (3) вза­имоотношениями и (4) заботой о себе”. На самом деле меня, скорее, удивляет то, как многим из нас удается избежать нар­котических пристрастий. К этому нас побуждают знание того, насколько вредным и отвратительным может быть пристрас­тие, страх разрушить взаимоотношения и удовольствие владеть собой. Тем не менее больше всего влияют здесь физические побочные эффекты злоупотреблений. Если бы не было такой вещи, как похмелье, на свете было бы гораздо больше алкого­ликов и кокаинистов. Наркотики сулят награду и наказание, и граница между уровнями потребления, когда удовлетворение превышает наказание и когда наказание преобладает над удов­летворением, размыта. Успокаивающее действие алкоголя помогает людям расслабиться и двигаться в социальных ситуа­циях без парализующей нервозности, и такого рода употребле­ние санкционировано большинством немусульманских об­ществ. Стимулирующее воздействие редкой понюшки кокаи­на на депрессию такое же, как алкоголя на нервозность, хотя запрет на кокаин отражает наш социальный дискомфорт в от­ношении его потребления. Все другие пристрастия далеко пре­восходят по распространенности пристрастия к кофеину и ни­котину. Один врач, специализирующийся на наркотических пристрастиях, рассказал, как был в гостях за границей и пере­живал парализующее похмелье и тяжелое депрессивное на­строение в течение двух дней, пока не сообразил, что в доме его друзей был только травяной чай, и он испытывал не обез­воживание, связанное с употреблением алкоголя, а кофеино­абстинентный синдром. Несколько чашек крепкого кофе по­ставили его на ноги. “Я никогда об этом не задумывался, но кофе был для меня не просто напитком с привычным вкусом: он был пристрастием, и любые игры с ним были чреваты лом­кой”. Мы как общество не возражаем против пристрастий, ко­торые не выводят человека из строя; но возражаем против использования определенных вызывающих привыкание ве­ществ, даже если их потребление нерегулярно и не вызывает пристрастия по своей природе. На наши разногласия в этом вопросе указывают споры вокруг легализации марихуаны и запрета на табак.

Гены — еще не судьба. В Ирландии крайне высокий уро­вень алкоголизма; и там же крайне высокий процент непью­щих людей. В Израиле крайне низкий уровень алкоголизма, но почти нет вовсе не пьющих. В обществе, где люди склонны к алкоголизму, они могут также быть склонны к высочайшему самообладанию перед наркотиками. “Алкоголизм, — говорит Клебер, — это не болезнь вашего локтя: не спазм мышц подно­сит вам ко рту рюмку. У алкоголика есть выбор. Однако спо­собность делать выбор зависит от многих переменных, одной из которых может быть расстройство душевного состояния”. Если вы принимаете наркотики, вы делаете это осознанно. Вы знаете, когда этим занимаетесь. В этом участвует ваша воля.

И все же — есть ли у нас выбор? Если знаешь, что существует немедленное облегчение испытываемой боли, какой смысл от­казывать себе? Т.С. Элиот писал в “Геронтионе”: “Зная такое, чем оправдаешься?” В ночных сумерках души — лучше ли все­го не знать, что может дать тебе кокаин?

Одна из самых отвратительных вещей, касающихся депрес­сии и, в частности, беспокойства и паники, это то, что в про­исходящем не участвует воля: чувства “случаются” с тобой безо всякой причины. Один автор написал, что наркотическая за­висимость — это замена “безрадостного и непостижимого страдания” “радостным и постижимым страданием”, устране­ние “бесконтрольного мучения, которого человек не понима­ет” в пользу “вызванной наркотиком дисфории, которую че­ловек понимает”. В Непале, когда слону попадает в ногу заноза, погонщики сыплют ему в глаз перец. Слон становится настолько поглощен болью в глазу, что перестает обращать внимание на боль в ноге, и люди могут удалить занозу так, что­бы их при этом не раздавили насмерть (перец же вымывается из глаза довольно быстро). Для многих склонных к депрессии людей алкоголь, или кокаин, или героин — это перец, нестер­пимая вещь, ужас которой отвлекает от ужаса еще более не­стерпимой депрессии.

Кофеин, никотин и алкоголь — три главных вызывающих привыкание вещества, в разной степени вошедшие в нормы нашего общества и рекламируемые потребителям. Вред кофе­ина мы по большей части игнорируем. Никотин, хотя он и очень способствует привыканию, не одурманивает и потому сравнительно не опасен в повседневной жизни; тревожит же активистов антиникотинового движения воздействие смол, сопровождающих потребление никотина. Отрицательные по­бочные эффекты курения растянуты во времени, что облегчает злоупотребление никотином; если бы у людей было жуткое похмелье после каждой выкуренной сигареты, курильщиков стало бы много меньше. Поскольку губительные результаты — в первую очередь эмфизема и рак легких — проявляются после долгого курения, их легче игнорировать или отрицать. Высо­кий процент курильщиков среди депрессивных отражает, похоже, не какое-нибудь конкретное свойство никотина, а са­моразрушительную тенденцию среди людей, для которых бу­дущее мрачно и уныло. Пониженное насыщение крови кисло­родом в результате курения может оказывать активное депрес- сирующее воздействие. Курение как будто понижает-уровень серотонина, хотя возможно и то, что низкий уровень серото­нина заставляет людей тянуться к никотину и делаться куриль­щиками.

Самое распространенное из вызывающих привыкание вре­доносных веществ — алкоголь, который прекрасно справляет­ся с задачей “утопить” страдание. Хотя в пьянстве во время депрессии нет ничего необычного, некоторые, будучи депрес­сивны, пьют меньше, часто потому, что знают за алкоголем способность при чрезмерном употреблении усугубить депрес­сию. Мой опыт показывает, что алкоголь не особенно соблаз­нителен, когда находишься в чистой депрессии, и весьма со­блазнителен, когда испытываешь тревожное беспокойство. Проблема в том, что тот же алкоголь, притупляя жало беспо­койства, склонен усугублять депрессию, и тогда из состояния напряженности и страха переходишь к ощущению заброшен­ности и ненужности. Одно не лучше другого. Я в таких обстоя­тельствах заглядывал в бутылку и выжил, чтобы донести миру правду: это не помогает.

Пройдя через разные периоды употребления алкоголя, я считаю, что уровень, на котором начинается пристрастие, в большой мере определяется обществом. Я рос в семье, где вино подавали к ужину, и уже с шести лет в моем бокале была пара глотков. Поступив в колледж, я выяснил, что умею пить, и не только вино. С другой стороны, пьянство в нашем коллед­же не очень поощрялось; считалось, что пьющие слишком ча­сто “неблагополучны”. Я подчинился норме. В английском университете, куда я поступил потом, пьянство было поваль­ным, а уклоняющихся считали “занудами” и “ботаниками”. Мне не хочется признавать себя безвольной овечкой, но я пре­красно вписался и в эту систему. Через несколько месяцев пос­ле начала учебы в Англии меня приняли в общество гурманов и в составе довольно глупого обряда инициации заставили вы­пить почти два литра джина. Это было для меня вроде проры­ва, уничтожившего зарождавшийся до того страх алкоголизма. На том этапе моей жизни я не страдал депрессией в сколько- нибудь серьезной форме, но был человекам беспокойным, подверженным приступам тревоги. Спустя несколько месяцев на одном ужине меня усадили рядом с девушкой, в которую я был страшно влюблен, и, полагая, что алкоголь притупит за­стенчивость, которую она мне внушала, я без труда осушил в течение вечера две с половиной бутылки вина. Она тоже, на­верно, из застенчивости пила почти столько же, и мы оба про­снулись на рассвете на груде сваленных в углу пальто. Ника­ким особым чувством стыда это не сопровождалось. Если ты соглашался платить головной болью и мог нормально подго­товиться к следующему сочинению, ты с дорогой душой мог напиваться до умопомрачения хоть каждый вечер. Ни мне, ни моим друзьям и в голову не приходило, что я подвергал себя риску сделаться алкоголиком.

В двадцать пять лет я начал работу над своей первой кни­гой — о советских художниках-авангардистах. Если в Англии я пил нечасто, но помногу, то в России — постоянно. Впрочем, депрессивен я не был: общество, в котором я жил в России, было обществом пьяного веселья. Вода в Москве была практи­чески непригодна для питья, и я, помню, острил, что настоя­щим чудом было бы, если бы кто-нибудь превратил мое вино в воду, а не наоборот. Лето 1989 года я провел в чьей-то забро­шенной квартире на окраине Москвы с группой художников; думаю, что выпивал в день чуть ли не литр водки. Проходил месяц, и я уже не замечал, сколько пью; я привык вылезать из постели в полдень и вливаться в круг друзей, курящих, кипя­тящих чай на электрической плитке и пьющих водку из гряз­ных граненых стаканов. Чай был отвратителен — как теплая водичка с плавающими в ней комочками грязи, — так что я принимал свою утреннюю порцию водки, и день начинался, постепенно смягчаясь по мере стабильного потребления алко­голя. Это непрекращающееся пьянство никогда не делало меня ощутимо пьяным, и, глядя назад, могу сказать, что оно мне очень помогло. Ведь в США я рос в довольно изолированной обстановке, и теперь сочетание коммунальной жизни с не- прекращающимся пьянством очень способствовало развитию у меня чувства товарищества с моими русскими друзьями. Да, были среди нас люди, пившие слишком много даже и по мер­кам того общества. Один парень каждый вечер напивался до оцепенения, бессмысленно слонялся вокруг и потом вырубал­ся. Он храпел, как ударная группа в ансамбле хэви-металл. Особый фокус состоял в том, чтобы не позволить ему выру­биться в твоей комнате и особенно на твоей кровати. Помню, как мы с шестью другими парнями переносили на пол необъят­ную тушу этого находящегося в бессознательном состоянии типа; однажды мы сволокли его по трем лестничным проле­там, и он ни разу не проснулся. Продолжать пить по моим аме­риканским стандартам было бы в этих кругах не только невеж­ливо, но и эксцентрично. Важнее другое — пьянство избавляло моих московских друзей от их скудного пайка социальной жиз­ни, полной скуки и страха. Они вели жизнь маргиналов в тота­литарном обществе в непонятный момент его истории, и что­бы свободно самовыражаться, смеяться и танцевать, как это делали мы, и чтобы достичь этой преувеличенной близости, мы должны были пить. “В Швеции, — говорил один из моих рус­ских друзей после поездки в эту страну, — люди пьют, чтобы уходить от близости. В России мы пьем, потому что сильно любим друг друга”.

Пьянство — вещь не простая. Его движущие причины и ре­зультаты очень многообразны для разных людей в несхожих местах и обстоятельствах. Считается, что высокие налоги на алкоголь в Скандинавских странах сократили число само­убийств. Я видел результаты многих исследований, утвержда­ющих, что алкоголь ведет к депрессии, но я не верю, что все алкоголики депрессивны. Взаимосвязь между депрессией и ал­коголем зависит от темперамента человека и окружения и ва­рьируется в широком диапазоне. Я определенно пью больше, когда нервничаю, — хоть в нервном, но обычном общении, хоть при порывах беспокойства несколько депрессивного свойства, — и меня тревожит, что в трудные времена я слиш­ком полагаюсь на спиртное. Моя толерантность то повышает­ся, то понижается, и реакция тоже неодинакова; случается, что выпьешь, и напряжение спадает, а бывает, что пьешь и пьешь, а все стоишь на опасной грани суицидальности, слабости, по­давленности, страха. Я знаю, что мне не следует пить, когда я чувствую себя подавленным, и, находясь дома, я не пью; но в светских ситуациях бывает трудно сказать “нет”, и еще труд­нее ходить по грани между желанием снять раздражительность и возможностью впасть в уныние — я часто промахиваюсь.

Незнание меры в выпивке, конечно, вызывает головную боль, чувство собственной неполноценности и некомпетент­ности, равно как и несварение желудка. Серьезный алкоголизм на протяжении длительного времени может привести к пора­жению когнитивной функции и даже к психозу, не говоря уже о тяжелых физических заболеваниях, например, циррозу пече­ни; у алкоголиков тенденция к более ранней смертности, чем у непьющих. Абстинентный синдром при хроническом алкого­лизме может включать в себя белую горячку, которая бывает смертельной. 90% ныне живущих американцев в тот или иной период своей жизни потребляли спиртное. Около 10% мужчин и 5% женщин в США приобретают физиологическое пристра­стие к алкоголю, и это значит, что, если они попробуют бро­сить, у них появится учащенное сердцебиение, перевозбужде- ,ние и, возможно, белая горячка. Физиологический механизм действия алкоголя в мозге не вполне изучен, как и физиологи­ческий базис для его потребления; похоже, что на способность противиться искушению выпить влияет серотонин. Выясняет­ся, что алкоголь в больших дозах вредно влияет на нейромеди­аторы, возможно, через рецепторы гамма-аминомасляной кис­лоты, на которые нацелен также и седуксен. Продолжительное пьянство серьезно вредит памяти и необратимо нарушает спо­собность упорядочивать новый опыт — включать его в сквоз­ную цепь памяти. Это означает потерю целостного восприятия собственной истории: жизнь вспоминается кусками и эпизо­дами, а не как связный рассказ.

Существует много методик лечения алкоголизма вне деп­рессии, но, когда оба эти состояния сосуществуют, наиболее эффективной представляется психодинамическая терапия. В “Анонимных алкоголиках” и других “программах двенадца­ти шагов” человек может найти поддержку, делясь с другими своим опытом и алкоголизма, и депрессии. Другие формы груп­повой терапии и даже кратковременная госпитализация тоже высокоэффективны при лечении алкоголизма с депрессией как болезнях, происходящих из одного источника. Но из одного ис­точника или нет, а для многих людей это все равно работает. Врачи Колумбийского университета применяют индивидуаль­ную когнитивно-бихевиоральную терапию для предотвраще­ния рецидивов. Программа хорошо построена и может приме­няться любым клиницистом. “Это в большой мере терапия “здесь и сейчас”, — объясняет Дэвид Макдауэлл. Типичный курс лечения начинается с выяснения, в течение недели-двух, пристрастий пациента; затем определяют, что вызывает у чело­века рецидив, и ищут способы с этим справляться.

В последнее время алкоголизм лечат антабусом (Antabuse), препаратом, изменяющим метаболизм спирта и уменьшаю­щим толерантность к нему. Это своеобразный стимулятор са­модисциплины. Люди, просыпающиеся с решимостью не пить и к полудню чувствующие, как эта решимость тает, часто под­крепляют ее антабусом. Люди в процессе вытрезвления обыч­но крайне амбивалентны, и антабус помогает им выбрать же­лание свободы вместо желания пить. Один врач, работающий с влиятельными людьми, злоупотребляющими наркотически­ми веществами, большей частью с врачами и юристами, за­ставляет их сдать ему подписанное ими заявление об отставке на адрес агентства, выдающего им лицензии, и, если они впа­дают в рецидив, он эти письма отправляет. Некоторые из тех, что работают с наркотическими пристрастиями, применяют препараты, блокирующие действие наркотических веществ, тем самым снимая побуждение к их потреблению. Например, налтрексон (Naltrexone) — наркотический антидот, блокирую­щий действие героина. Он же предотвращает воздействие спирта на эндорфиновые рецепторы, тем самым снимая самое распространенное побуждение к выпивке. Принимая налтрек­сон, не получишь никакого удовольствия от потребления того вещества, которым злоупотребляешь. Препарат успешно помо­гает людям сломать привычку, потому что подрывает побужда­ющее к ней желание.

Самое раннее упоминание о марихуане содержится в ки­тайском тексте XV века до н. э. о лекарственных травах, но это зелье получило распространение в Европе только тогда, когда наполеоновская армия привезла его из Египта. Как и спирт­ное, марихуана вмешивается в стадию сна с быстрым движе­нием глаз. В мозге есть некий рецептор, реагирующий по край­ней мере на один из множества химических соединений, содержащихся в дыму марихуаны; происходит подключение к производящим удовольствие электронным цепям мозга. Ма­рихуана снижает мотивацию, в чем подражает симптомам деп­рессии. Абстинентные симптомы неприятны, но не мучитель­ны (как у героина), не угрожают жизни (как у алкоголя) и не продолжительны (как у кокаина), и потому часто этот нарко­тик называют не вызывающим привычку. Марихуана имеет за­тормаживающее воздействие и потому может использоваться как средство против беспокойства; на самом деле, она может помочь при ажитированной депрессии. Поскольку марихуана легально недоступна, говорить о рекомендуемых количествах и пропорциях трудно; а поскольку дым сжигаемого или пиро- лизуемого сухого листа содержит около четырехсот выделяе­мых анализом составляющих, действие большинства из кото­рых неизвестно, то общий эффект оказывается нечистым. Эпизодическое курение марихуаны не пристрастным к ней че­ловеком для притупления острой ажитированной депрессии нельзя назвать неразумным самолечением. Хотя сейчас многое делается в области медицинского использования марихуаны, внимания ее психиатрическому использованию пока уделяет­ся мало. Систематическое употребление марихуаны снижает мотивированность и вызывает “нервно-когнитивные измене­ния, которые вполне могут стать необратимыми, если нахо­диться под кайфом постоянно”, — говорит Макдауэлл. И ко­нечно, марихуана обладает всеми токсичными свойствами сигарет, причиняя значительный вред легким.

Тяжелыми наркотиками называют те, которые вызывают высокую смертность; стимуляторами являются и кофеин, и крэк, но крэк считается тяжелым наркотиком, потому что вызывает гораздо более сильное пристрастие и оказывает бо­лее резкое воздействие на мозг. Тяжелые наркотики с наиболь­шей вероятностью приводят к депрессии — отчасти потому, что они абсолютно запрещены и их добыча может испортить тебе жизнь; отчасти потому, что они дороги; отчасти потому, что они обычно нечисты; отчасти потому, что злоупотребляющие ими склонны злоупотреблять и алкоголем; отчасти потому, что они действуют на центральную нервную систему. Высок уро­вень депрессии у родственников людей, злоупотребляющих стимуляторами. Это, вероятно, указывает на то, что генетичес­кая предрасположенность к депрессии может предшествовать употреблению кокаина и других стимуляторов. Из попробовав­ших кокаин к нему привыкают только 15%, но у склонных к наркотикам он вызывает привыкание сильнее всех прочих наркотиков. Лабораторные крысы неизменно предпочитают стимуляторы типа кокаина еде и сексу, а если их не ограничи­вать, будут употреблять их, пока не погибнут от истощения.

Кокаин — дорогостоящий антидепрессант, вызывающий жестокий обвал, который обычно достигает предела через двое-трое суток после кайфа. “Это грязное зелье, поражающее все, — говорит Дэвид Макдауэлл. — Оно постоянно истощает запасы нейромедиаторов, отсюда и обвал”. Обвал характери­зуется интенсивной ажитацией, депрессией и усталостью. По­хоже, что потоки дофамина, высвобождаемого во время амфе­таминового или кокаинового кайфа, фактически истощают запасы дофамина, отчего его уровень в мозге снижается. Гер­берт Клебер из Колумбийского университета говорит: “Если бы обвал был просто достаточно тяжел, никто бы не принимал кокаин; если бы обвал был достаточно легок, то пускай бы и принимали. Но это особый кокаиновый обвал, вызывающий негативную фиксацию и заставляющий людей отчаянно же­лать зелья”. Чем более впадаешь в зависимость, тем меньше удовольствия получаешь и тем больше страданий идет по пя­там удовольствия. Кокаин и амфетамины вредно воздейству­ют, похоже, на разные нейромедиаторные системы — не толь­ко на дофамин, но и на норэпинефрин и серотонин. Тем не менее острая тоска по зелью преследует некоторых после отка­за от наркотиков еще десятилетиями.

Продолжающееся использование кокаина усугубляет деп­рессивные симптомы. Десятинедельный курс антидепрессан­тов часто помогает желающим слезть с кокаина и пройти через последствия наркотического обвала, но депрессия может по­требовать и перманентного лечения — это зависит от сопут­ствующих обстоятельств и от неврологических поражений. Регулярное употребление кокаина или амфетаминов может на­нести необратимые повреждения дофаминовым системам моз­га и создать постоянный физиологический фундамент депрес­сии. Кокаин — один из целого ряда наркотиков, которые можно назвать “усугубителями” депрессии замедленного дей­ствия. Похоже, что он влияет на работу мозгового механизма тревоги, изменяя фактор высвобождения адренокортикотроп- ного гормона (АКТГ). Достаточно ли пластичен мозг, чтобы оправиться от таких изменений, и, когда это происходит, не­ясно. У одних мозг способен к лучшей компенсации, чем у дру­гих. Мозг на антидепрессантах, способный погрузиться в тя­желую депрессию, — тонко сбалансированный орган. Отделы мозга, задействованные в наркотических пристрастиях, уча­ствуют также и в управлении настроением и отвечают за ду­шевное расстройство. Истощать запасы дофамина и вмеши­ваться в процесс выработки АКТГ — значит искушать судьбу. Если у вас есть хоть малейшая склонность к депрессии, не употребляйте кокаин: как бы хорошо вам ни было при началь­ном взлете, потом станет трудно, настолько трудно, что ника­кое временное облегчение того не стоит.

Я попробовал кокаин в колледже и нашел его неинтерес­ным. Я снова попробовал его десять лет спустя, и это было со­вершенно по-другому, может быть, из-за возраста, или от того, что мой мозг после депрессии более отзывчив, или из-за при­ема антидепрессантов. Кокаин дает мне какую-то блаженную энергию, и буйную сексуальность, и чувство супергероической силы — это совершенно потрясающе. Я дохожу до такой точ­ки, когда не могу составить фразу, — и мне плевать, если я уже никогда больше не составлю фразы. Я чувствую, что все имеет простые и немедленные решения. Кокаиновый кайф нарушает память настолько, что прошлое уже не может омрачить буду­щее. Химическое счастье доброй понюшки кокаина не имеет никакого отношения к обстоятельствам жизни. Помню себя сидящим с онемевшим носом и думающим: если бы я мог ос­тановить это мгновенье, остановил бы и остался тут навсегда. Я почти никогда не принимаю это зелье, но мне смешно даже подумать, что я никогда его не захочу. Я влюбился в кокаин за первые десять минут взлета. Удерживает же меня от кокаино­вого кайфа лишь призрак разбалансировки мозга да сокруши­тельное похмелье.

Опиаты, другой класс веществ, которыми широко злоупот­ребляют, крайне опасны, в частности, тем, как их используют. Это — депрессанты[51], и ничего хорошего для депрессии они не дают. С другой стороны, они не приводят к таким отчаянным обвалам, какие вызывает кокаин. От четверти до половины зло­употребляющих опиатами людей — депрессивны. Опиаты — среди них опиум, героин и аптечные лекарства, подобные де- меролу, — для ума то же, что эмбриональная поза для тела. Опи­аты упраздняют время, и ты не помнишь, откуда пришли твои мысли, не можешь сказать, новые они или старые, не можешь заставить их взаимодействовать друг с другом. Мир смыкается вокруг тебя. В каждый момент твои глаза воспринимают толь­ко один предмет, твой ум удерживает только одну мысль, и тебе плевать на то, что ты делаешь, потому что настоящее стало рас­средоточенным и раздробленным, какими обычно бывают вос­поминания. Опиатный кайф длится часами. Это состояние со­вершеннейшего отсутствия желаний. Я никогда не пробовал героина, но я курил опиум; только под опиумом я чувствовал, что не хочу совершенно ничего: ни в затылке почесать, ни по­есть, ни поспать, ни встать, ни сесть, ни планировать, ни быть большим человеком, ни вспоминать друзей. Это “антиинтим- ный” наркотик: он убивает сексуальное влечение, отрезает от других людей — лежишь себе с бессмысленными глазами и смотришь по диагонали в пространство. Он провоцирует счас­тливое безразличие, “нечегонеделание”, которого мотивиро­ванные люди иным способом испытать не могут. Он также вле­чет за собой нечто вроде кратковременного отсутствия памяти (я что-то ему сказал? я знаю, кто это такой?), которое, когда оно кратко, и составляет кайф, но, если тянется дольше, начи­нает напоминать болезнь Альцгеймера. Вот сейчас, написав это, я вспомнил, как опиум освободил мой мозг и сделал меня живым воздушным шаром, и я безмятежно плыл в воздухе. Опиаты считаются депрессантами, но их эффект не сводится к подавлению чувств; когда чувства подавлены, это разновид­ность радости. Под опиатами можно ускользнуть от депрессив­ной тревоги. Опиатный кайф — как жизнь до грехопадения, когда ничего не делать было совершенно в порядке вещей.

Среди людей, отказавшихся от героина и других опиатов и держащихся либо совершенно без всяких препаратов, либо на метадоне (Methadone), наблюдается высокий уровень деп­рессии. Неврологи говорят, что это связано с органическими повреждениями мозга. Психологи утверждают, что эти люди были депрессивны с самого начала, и именно депрессия при­вела их к наркомании. Как бы то ни было, прогнозы в отноше­нии вашего душевного состояния после длительного употреб­ления опиатов довольно мрачны. Период абстиненции после них особенно ужасен; тяга очень сильна, а депрессия ослабля­ет волю, отчего бросать гораздо труднее. С другой стороны, ге­роин вызывает пристрастие не так сильно, как это изображает движение “Нет наркотикам!”. Во время вьетнамской войны большинство воевавших в сухопутных войсках употребляли ге­роин, и были опасения, что по их возвращении домой Соеди­ненным Штатам придется вести страшную борьбу с этим зельем. На самом же деле, как показывают исследования, боль­шинство ветеранов Вьетнама принимали героин хотя бы раз после возвращения, но лишь малая их часть приобрела устой­чивое пристрастие.

Галлюциногены и “клубные наркотики” (экстази/МБМА, специальный К/кетамин, СНВ[52]) составляют еще один класс веществ, к которым формируется зависимость. Мой самый, пожалуй, любимый (и нелюбимый) из всех наркотиков — экстази, который я принимал всего четыре раза. Я сохранил один свой разваливавшийся роман, приняв экстази и сказав многое из того, что чувствовал, но высказать не мог. Эта связь продолжалась после этого еще год, и, как знать, может быть, с дозой экстази раз в шесть месяцев я был бы сейчас счастливо женат. Я и без того в свои лучшие времена напоминаю нечто вроде пассионарного идеалиста, а когда принимаю экстази, чувствую, что могу спасти мир, и прихожу от этого в восторг. Я начинаю с того, что источаю на каждого находящегося в пре­делах досягаемости громадную любовь. Решения всех моих проблем становятся ясны как день. К сожалению, вырабатыва­емые мною решения обычно по отрезвлении оказываются весь­ма неудачными. Женитьба на ком-нибудь из английской коро­левской семьи — вряд ли решит все мои проблемы (и их тоже), да и подходящего способа осуществить такой замысел не вид­но. Не надо называть эту книгу “Поэмами из темного угла” или “Золотой книгой депрессии”. Я не гожусь в профессиональные инструкторы по лыжам ни в Аргентине, ни где угодно еще. Но пусть эта ясность сознания — ложная, чувствовать ясность — прекрасно. Экстази также вызывает у меня немыслимое трех­дневное похмелье, когда болят челюсти, пересыхает во рту, а в голове — настоящая “французская революция”. От других нар­котиков и от спиртного у меня обычно похмелья не бывает, и этих периодов спада после экстази оказалось достаточно, что­бы не принимать его регулярно.

От чтения отчетов по клинической фармакологии экстази воротит с души. Становится тошно от одной мысли, что я допу­стил подобный яд в свой организм. В дозировках, используемых для развлечения (от 100 до 150 миллиграммов), экстази повреж­дает в мозге обезьян и других млекопитающих серотониновые аксоны — отростки нервной клетки, протягивающиеся к дру­гим клеткам. Есть убедительные свидетельства, что то же самое происходит и у людей. По сути дела, экстази вызывает взрыво­образное высвобождение больших количеств серотонина и до­фамина, а потом повреждает клетки, где хранились их запасы. Более того, он мешает синтезу новых количеств серотонина. Потребляющие экстази регулярно имеют пониженный уровень серотонина, иногда до 35% ниже среднего. Исследователи со­общают о ряде случаев, когда единственная доза экстази вклю­чала необратимую психическую болезнь — иногда сразу, иногда спустя годы. Депрессивные люди не могут позволить себе пони­жение уровня серотонина и потому должны держаться от этого зелья как можно дальше. “Если принимать его помногу и подо­лгу, можно загубить в себе способность ощущать радость; он может вызывать в длительной перспективе тот же эффект, что кокаин вызывает в краткосрочной, — говорит об экстази Дэвид Макдауэлл из Колумбийского университета. — Первокурсники его обожают; второкурсникам он по душе; третьекурсников уже смущает; выпускники его боятся. Спиртное может стать тебе лучшим другом, экстази — никогда. Я больше всего боюсь, что многие люди, принимавшие экстази на протяжении последних двадцати лет, будут думать, что с ними все прекрасно, а потом им стукнет пятьдесят, и они рухнут. Депрессивные пациенты, употребляющие наркотики? Я им говорю: “Через двадцать лет вы хотите быть на трех лекарствах или на десяти?”

Бензодиазепины — седуксен, ксанакс, клонопин — и их родичи амбьен и соната (Sonata), пожалуй, больше всех препа­ратов сбивают с толку: они вызывают привыкание, но полезны при психических расстройствах. Они очень действенны про­тив тревоги, но поскольку оказывают сильное влияние на то­лерантность к барбитуратам и алкоголю — и наоборот, — то людям, склонным к злоупотреблениям этими последними, прописывать бензодиазепины не стоит. Бензодиазепины — вполне правомерный способ быстро и ненадолго справляться с тем, что требует как немедленного, так и долгосрочного ре­шения. Их назначают на начальном этапе лечения, чтобы вве­сти другие лекарства, позволяющие сократить бензодиазепи­ны, и потом принимать их эпизодически, для помощи в те дни, когда она особенно нужна. Принимать эти препараты ежеднев­но и долго — неблагоразумно и опасно. Бензодиазепины, ко­торые чаще всего продают на улице, — наркотики кратковре­менного действия, их называют date-rape drug, что можно перевести как “изнасилуй свою подружку”, потому что в их дурмане человек бывает не в состоянии постоять за себя. Впро­чем, злоупотребляют бензодиазепинами, как правило, те, кому они прописаны. Всегда следует хорошо подумать, прежде чем принимать эти препараты, а если оказывается, что дозировку приходится увеличивать, — понять почему. Глушить симптомы с помощью бензодиазепинов — все равно что принимать сред­ства, понижающие кислотность, при раке желудка.

Я большой поклонник бензодиазепинов — я считаю, что ксанакс спас мне жизнь, сняв мою безумную тревогу. В перио­ды ажитации я принимаю ксанакс и седуксен как снотворное. Я прошел через мини-абстинентный синдром после бензодиа­зепинов не меньше десятка раз. Важно употреблять эти препа­раты только по их прямому назначению — для снятия тревоги; с этим они справятся вполне успешно. Когда я в сильной тре­воге, мне нужно больше бензодиазепинов, когда в умерен­ной — меньше. И все же я осознаю опасность этих препаратов. У меня бывали небольшие вылазки в мир наркотиков, но ни к чему не было наркотического пристрастия, пока мне не про­писали ксанакс. В конце моего первого романа с депрессией я резко бросил все лекарства. Это было плохим решением. Аб­стинентный синдром после приема ксанакса — а я несколько месяцев по указанию врача принимал в среднем по два милли­грамма в день — был ужасным. Не меньше трех недель после прекращения приема ксанакса я не мог как следует спать, ощу­щал тревогу и какую-то странную неуверенность. Я все время чувствовал себя так, будто накануне выпил несколько галло­нов дешевого коньяка. Болели глаза, желудок был расстроен. По ночам, в ненастоящем сне, меня мучили ужасные, ощущае­мые как явь кошмары и я вскакивал на постели с колотящимся сердцем.

Через несколько недель после окончания одного из черно­вых вариантов этой книги я перестал принимать зипрексу, пре­парат, спасший меня от мини-срыва, и снова получил раунд острой абстиненции. Я пошел на это потому, что из-за зипрек- сы набрал восемь килограммов за восемь же месяцев, но, от­выкая, чувствовал себя невыносимо мерзко. Моя дофамино­вая система разрегулировалась, и я был тревожен, замкнут, подавлен. Под ложечкой свербел какой-то узел, как бы арка­ном затягивая желудок. Если бы не твердые надежды на выздо­ровление, я бы замыслил самоубийство. Не помню, чтобы у меня раньше бывало такое чувство ужасающего бессилия. Я все тыкал себя в живот и спрашивал, отчего я так озабочен своей внешностью. Я прикидывал — может быть, сидя на зип- рексе, я смогу следить за весом, делая тысячу седов каждый день, но я знал: пока я на зипрексе, меня не хватит и на сто седов. Отвыкание от зипрексы максимально усилило все мои энергии: это действовало на нервы так же, как если бы пре­краснейшая музыкальная пьеса вдруг зазвучала искаженно и болезненно, когда стерео включили на полную громкость. Это был настоящий ад. Я уживался с ним долгие три недели, и, хотя срыва не произошло, к концу этого срока я был в таком унынии, что мне стало все равно, сможет ли мой организм вер­нуть к норме дофаминовую систему. Пусть уж, решил я, буду толстый, но бодрый, чем стройный, но жалкий. Я заставил себя отказаться от сладостей, которые всегда любил, и делать уп­ражнения по полтора часа каждое утро, и мой вес стабилизи­ровался на отметке, которая меня не удовлетворила. Я посте­пенно урезал дозировку до половины. Скоро я сбросил пять килограммов. Психофармакотерапевт, чтобы поддерживать мою энергию на должном уровне во время приема зипрексы, прописал мне декседрин. Еще одна таблетка!? А, черт с ним, я принимаю его, только когда мне совсем плохо.

Я больше не принимаю ксанакс регулярно, но не пристрас­тился ли я к этому коктейлю из антидепрессантов — эффек- сор, веллбутрин, буспар и зипрекса, — который позволил мне написать эту книгу? Не “подсел” ли я на них? Самый острый вариант этого вопроса — останутся ли все эти принимаемые мною препараты легальными? Героин был первоначально раз­работан ребятами, выпускающими аспирин Байера, как сред­ство от кашля. Экстази был запатентован немецкими фарма­кологами еще до Первой мировой войны. Препараты перио­дически передвигаются из мира медицины в мир наркотиков и обратно. Сейчас мы вроде бы признаем любой препарат, ко­торый не приводит к существенным нарушениям функциони­рования. Я задумываюсь об эффекте, произведенном зипрек- сой во время последнего раунда моей борьбы с депрессией. Что творит она с моим мозгом на самом деле? Раз отвыкание от зипрексы причинило мне все эти мучительные, нервические абстинентные симптомы, то, может быть, это наркотик, от ко­торого у меня зависимость? Как поведу я себя, если мне ска­жут, что на волне новых открытий зипрекса зачислена в стан врагов в войне с наркотиками?

Майкл Поллен писал в New York Times Magazine, что в дей­ствительности не существует твердых обоснований разрешать или запрещать те или иные вещества: “Средства массовой информации полны полупрозрачной фармацевтической рек­ламы, обещающей не просто облегчение страданий, но и удовольствие и даже самореализацию; тем временем Мэдисон- авеню[53] так же. напряженно работает над демонизацией других веществ во имя “Америки без наркотиков”. Чем больше мы тратим на поклонение “хорошим” наркотикам (20 млрд, дол­ларов было потрачено в прошлом году на психотропные аптеч­ные препараты), тем больше мы тратим на войну с “дурными” наркотиками (17 млрд, за тот же год). Мы ненавидим наркоти­ки. Мы обожаем наркотики. А может быть, мы ненавидим тот факт, что обожаем наркотики?” Незаконное употребление нар­котиков, опасное привыканием, вытесняет всю другую дея­тельность, тогда как антидепрессанты позволяют функциони­ровать лучше, чем без них, и не причиняют долгосрочного вреда. И наоборот, комментирует Уильям Поттер, раньше воз­главлявший психофармакологический отдел NIMH, “мы рас­судили, что препараты, которые мешают испытывать должные эмоциональные реакции, неприемлемы. Поэтому нелегален кокаин. Когда перестаешь замечать предупредительные сигна­лы и угрозы, появляется много проблем. За излишний кайф приходится расплачиваться. Я не морализирую, это мои на­блюдения”. “Ни у кого не бывает неодолимой тяги к золоф- ту, — говорит Стивен Хайман. — Никто не станет убивать за золофт”. Кроме того, он не вызывает ни эйфории, ни излиш­него расслабления. Диабетика ведь не называют пристрастив­шимся к инсулину. Может быть, делаемый нашим обществом акцент на отсрочке удовлетворения настолько силен, что мы предпочитаем препараты, от которых сначала плохо (побочные эффекты), а потом хорошо (воздействие на настроение), пре­паратам, от которых сначала хорошо (кайф), а потом плохо (похмелье)? Не служат ли антидепрессанты нового поколения анаболическими стероидами[54] для мозга? Психиатр Петер Краймер в своей знаменитой книге “Слушая прозак” (Listening to Prozac) задается вопросом, не имеют ли люди, принимаю­щие эти препараты, некоего не по праву полученного преиму­щества, тем самым подстрекая на это других. Не произведут ли они характерного для модернизма эффекта, который до сих пор состоял не в предоставлении человеку большего свобод­ного времени, а в повышении требований и ускорении жизни? Не стоим ли мы на пороге выведения породы суперменов?

То, что отказаться от антидепрессантов трудно, — истин­ная правда; за два года я трижды пытался отвыкнуть от зипрек- сы, и каждый раз неудачно. Отучить людей от SSRI может быть очень тяжело. Эти препараты не дурманят, но от них становит­ся хорошо, и у них много вредных побочных эффектов — вред­ных главным образом для индивида, а не для общества, но оп­ределенно вредных. Я немного тревожусь об общем состоянии моего душевного здоровья и проявляю немалую осторожность в подстройке химии мозга: я страшусь новых падений в про­пасть, никакой кайф того не стоит. Я стал слишком недоверчив к увеселительным наркотикам, чтобы черпать в них большое удовольствие. Но в тех редких случаях, когда я их принимал и ловил кайф, я невольно сравнивал это головокружительное чувство с воздействием предписанных мне лекарств, которые принимаю сейчас. Интересно, не родственна ли этому голо­вокружительному кайфу постоянная подстройка моей индиви­дуальности чуточку выше тоном? В накачанном состоянии я совсем неплохо пишу: у меня получается хорошая проза пос­ле ночной попойки, и я генерировал неплохие идеи, витая под кокаином. Я ни в коем случае не хочу пребывать в подобных состояниях постоянно, но мне интересно, до какой высоты тона я настраивал бы свою индивидуальность, если бы к тому были безграничные возможности? Уж точно поднял бы ее на несколько ступеней выше, чем сейчас. Я бы хотел обладать не­исчерпаемой энергией, меткостью на больших скоростях и вы­пуклой пластичностью, скажем, великого хоккеиста Уэйна Гретски. Если бы я нашел препарат, который придал бы мне эти качества, был бы это непременно нелегальный наркотик? Много говорится о том, что антидепрессанты не дают немед­ленного облегчения, тогда как желанный кайф от наркотичес­ких веществ наступает, как правило, сразу. Не сама ли быстро­та эффекта так смущает нас, не суеверный ли это страх перед “волшебством прямо на глазах”? Если бы кто-нибудь изгото­вил порошок, которые не обескровливал бы нейромедиаторов и не вызывал бы провалов, а, наоборот, позволял бы мне функ­ционировать, как Уэйн Гретски, при условии, что я нюхал бы его каждые пять часов, — должен ли он непременно быть запрещен?

Я считаю, что уже потерял независимость. Лекарства доро­ги; спасибо, хоть постоянно и легко доступны. Меня не сму­щает мысль, что я от них завишу, также и то, что зависимость сродни пристрастию. Пока они работают, я с удовольствием их принимаю. Я постоянно таскаю таблетки в кармане на случай, если почему-либо не смогу вернуться к ночи домой. Я беру пу­зырьки с таблетками с собой в самолет, потому что всегда во- ображаю, что, если самолет угонят, а меня возьмут в заложни­ки, я припрячу лекарства на себе. Жанет Бенсхуф вспоминает, как ее арестовали на Гуаме и она звонила из тюрьмы своему психиатру. “Он ужасался, что у меня будет депрессия в тюрь­ме, не говоря уже об абстиненции, и изо всех сил пытался про­толкнуть антидепрессанты через охранную систему. То-то была потеха; я сама смеялась”.

Я, чтобы не слишком хандрить, глотаю около двенадцати таблеток в день. Скажу честно: если бы я мог добиться того же эффекта с помощью доброй пары рюмок (а я знаю людей, ко­торые могут), это было бы идеальной альтернативой, при усло­вии, что пара не превращалась бы в тройку, четверку, восьмер­ку — что, когда противостоишь депрессии, обычно и случается. Алкогольная зависимость может быть совершенно приемле­мой обществом, даже если она вмешивается в сон с быстрым движением глаз. Я знавал одного человека, который очаровы­вал меня тем, что ровно в шесть часов, переливая виски в гра­фин, восклицал: “Всеми фибрами моей души я жажду выпив­ки!” Он выстроил жизнь так, что в ней было место этим вечерним загулам, и, по-моему, это была счастливая жизнь, хотя однажды в доме у мормонов, где не держат спиртного, он едва выжил всего один вечер. Сажать такого человека на про- зак вместо спиртного было бы глупо. Что касается других ве­ществ, то закон часто создает проблемы вместо того, чтобы их контролировать, — или, как выразился участник группы “Рол- линг Стоунз” Кит Ричардс: “У меня нет проблем с наркотика­ми; у меня проблемы с полицией”. Я знавал людей, употреб­лявших марихуану и даже кокаин, подчиняясь сознательной дисциплине и контролю, и это улучшало состояние их духа и вообще жизнь. Книга Энн Марлоу “Как остановить время: героин от А до Я” (How to Stop Time: Heroin from A to Z) убеди­тельно описывает разумную, подконтрольную манипуляцию душевным состоянием с помощью героина. Много лет она то принимала, то не принимала героин и ни разу к нему не при­страстилась.

Большая проблема существует с самолечением; она гораз­до хуже, чем выбор неподходящих веществ, — здесь царит абсурдность и неосведомленность. “Я имею дело с закорене­лыми кокаинистами, — говорит Дэвид Макдауэлл из Колум­бийского университета, — с людьми, принимающими кокаина на 150 долларов в день минимум 21 день каждый месяц. А идея медикаментозного лечения им не нравится, они считают его противоестественным. В отличие от того, что им предлагает дилер Билли! А ведь эти вещества государство не регулирует, и они крайне ненадежны”.

Многие люди, процитированные в этой книге, испытыва­ли существенные трудности со злоупотреблением наркотичес­кими веществами, и многие в своей депрессии винят именно это. Тина Сонего с необыкновенной открытостью говорит о взаимодействии этих двух напастей. Это женщина необыкно­венно жизнелюбивая, выносливая, с богатым чувством юмора. На протяжении трех лет, пятидесяти писем и десятков элект­ронных посланий она создала между нами близость, просто исходя из того, что она есть на свете. Она усвоила привычку, по ее выражению, к “фрибейзингу[55] своих сумеречных настро­ений на бумаге”, результатом чего стал замечательный сбор­ник документов о взлетах и падениях душевного состояния. Ее борьба с самоагрессией, вредными привычками и депрессией тесно переплетены, и почти невозможно сказать, где кончает­ся одна и где начинается другая.

Тина Сонего — бортпроводница международной чартерной авиакомпании, перевозящей американских военных на зада­ния и гражданских клиентов в круизы и туры. Она называет себя “человекоугодницей”: всю жизнь она старается быть с людьми милой настолько, чтобы им нравиться. “Я забавна, — говорит она, — шумна, симпатична, эротична — все, что вы хотите видеть в стюардессе. С пассажирами у меня создается совершенно счастливая эмоциональная привязанность — на восемь часов, и все, и их больше нет”. Ей около сорока пяти, и ее бодрая манера держаться маскирует пожизненную борьбу с депрессией и алкоголизмом. У нее острый ум, но “это в на­шей семье не котировалось; об интеллекте никто и не думал”, и она даже не окончила школу, так как страдала дислексией. Ее бабушка была в Марокко служанкой с предоставлением сексу­альных услуг; дед строил мебель и выращивал марихуану на эк­спорт. Тина родилась в семье иммигрантов первого поколения с обеих сторон и росла в марокканской общине в Калифорнии, говоря дома на смеси французского, арабского и испанского. Душевной болезни в этом мире места не было. “Я задавала воп­росы, которым не было места в нашем доме. Так я научилась играть, выстроила себе внешнюю личину, чтобы никто не мог увидеть тоскующую, самой себе отвратительную женщину. Я раздвоилась, и, когда две половинки сталкивались, наступа­ла депрессия”. Отец Тины был человек переменчивых настрое­ний, возможно, депрессивный, которого надо было оберегать от любых огорчений; ее мать “нуждается в нежной заботе, но сама ее не проявляет. Она много лет назад мне сказала: “Детка, я не могу сделаться чувствительнее только для того, чтобы тебя понимать”. Такой же была и сестра. “Мы смотрели вместе те­левизор несколько лет назад, и я спросила — кто этот персо­наж? И она мне рассказала все, что случилось с этим героем за последние двадцать лет. А обо мне не знает даже того, с кем я встречаюсь. Я росла в ощущении, что я — некий испорченный товар”. После смерти отца мать снова вышла замуж. Тина обо­жает своего отчима и считает, что именно благодаря ему она сегодня сравнительно здорова.

Свой первый настоящий срыв Тина пережила в девятнад­цать лет, путешествуя по Израилю и замышляя книгу о кибу­цах. Сестре пришлось приехать и забрать ее домой. Через несколько лет она решила переехать в Рим, чтобы быть с лю­бимым человеком, но, когда прибыла туда, “наши отношения заржавели, секс был хуже некуда, говорить было не о чем”. Она снова погрузилась в депрессию. Как и многие депрессивные больные с вредными привычками, Тина испытывала особенно острое отвращение к себе; она попала в криминальную среду, и эти люди жестоко с ней обращались. Через несколько лет после римского приключения она вышла за датчанина и пере­ехала в Копенгаген. Это продлилось меньше двух лет; после убийства любовницы мужа их подолгу допрашивали, и, хотя обоих отпустили, брак распался; муж вышвырнул ее вон, и у нее случился новый срыв. Ее работой тогда было перево­зить солдат на операцию “Буря в пустыне”. У нее была ночевка в Риме, и вдруг она поняла, что дальше лететь не сможет. “Как сейчас помню. Я заказала куриный салат, и он был на вкус как мел. Я поняла, что упала в депрессию. Я провалилась так быс­тро! Тогда-то я и начала пить по-настоящему. Я делала все воз­можное, чтобы довести себя до отключки. Я вырубалась и пи­ла, вырубалась и пила. И каждый раз оставляла записки — если не очнусь, позвоните матери. Я пила, чтобы покончить с со­бой. Это был самый легкий из известных мне наркотиков — недорого, доступно и вполне респектабельно”.

Ее поместили в психиатрическую лечебницу в Южной Ка­ролине; это было “как зал ожидания, где тебя вроде как пола­гается приводить в порядок, но на депрессивных никто не об­ращает внимания, потому что мы не шумим, как другие психи. Я была как ослик Иа-Иа, неуверенный, что это утро вполне доброе. Ох, эта тревога! Тревога в депрессии — это такое чув­ство, что у тебя есть какая-то страшная тайна и все ее сейчас узнают, а ты и сам не знаешь, что это за тайна”. Она стала при­нимать антидепрессанты и другие лекарства и мешала их с ал­коголем, чтобы развеять тревогу. В результате у нее случился эпилептический припадок, и она трое суток провалялась без сознания в другой больнице.

Депрессия для Тины — не оцепенение, а боль. “Я чувство­вала себя, как губка, пропитанная крестной мукой, тяжелая, распухшая. Я не переносила боль молча. Я не спала ночи на­пролет и писала в темноте письма Богу. Я не рождена быть сча­стливой, радостной, свободной. Если дать моему организму волю, я была бы в депрессии постоянно. В детстве мать гова­ривала: “Давай-ка веселись или убирайся с этой кислой миной в свою комнату”. Но ведь я не нарочно. Просто я такая”. Об­щение с людьми часто причиняет Тине Сонего острую боль. “Свидания для меня — самая болезненная вещь, какую только сотворил Господь. Меня, бывало, рвало в ванной. Я вышла за­муж, чтобы уйти от боли: мне до смерти обидно размышлять, почему никто не зовет меня на свидание”. Тина Сонего скоро вышла замуж во второй раз — за малайзийца, жившего в США; у него начались неприятности с законом, и он вернулся домой. Тина поехала с ним в традиционный мусульманский дом его матери. Принятые там строгости были ей не под силу. “Я што­пором ушла в срыв. Двадцать лет я так не страдала по дому”.

Вернувшись в Штаты, она продолжала пить — только так ей удавалось сдерживать убийственную тревогу. Периодически Тина проходит реабилитацию — уже четыре полных курса — и частично восстанавливается. Ее страховка не покрывала лече­ния от алкогольного пристрастия, но она воспользовалась сво­им психиатрическим диагнозом, и ее выплатили. “Программа реабилитации? Это последняя остановка перед Меккой”.

Тина Сонего впервые пошла на встречу “Анонимных алко­голиков” лет десять назад, и эта программа была спасением. Это, по ее словам, единственное место, где она может быть че­стной с людьми. Программа не освободила ее от депрессии, но дала ей новую методику сосуществования с нею. “Без алкоголя в организме, с помощью которого пытаются заглушить дурные эмоции, они взрываются, как шутихи. Слава Богу, я хоть была пьяницей, но с этим хоть что-то можно было поделать. А то ведь я ходила на встречу “Анонимных эмоций”, и мне было так жаль всех этих людей, потому что им не от чего избавляться, они не видят ничего, что нужно починить. Пьяницы — это кре­мень. С чем сравнишь пьяницу, который говорит: “Ну а ты по этому делу выпила?” О депрессии я могу с ними говорить так, будто это моя личная собственность. Это как получить в кол­ледже диплом, и тогда будто обретаешь право говорить о ка­ких-то вещах и не смущаться. Это все, чего мы, пьяницы, хо­тим, — чтобы было кому рассказать свою историю, кто бы выслушал”.

Когда Тина впервые начала вести трезвую жизнь, она впала в отчаяние. “Это была худшая из всех моих депрессий. Я за­перлась в своей квартире одна, и поскольку решений прини­мать не могла, то месяц просидела на бутербродах с копченой колбасой. Депрессия — это поиски своей несостоятельности, а ее всегда можно найти сколько угодно. Находясь в депрес­сии, ты ищешь доказательств, что ничего не достоин. У нас были такие обсуждения в АА — а судьи кто? И я поняла, что, если один судья не даст нужной мне отрицательной оценки, я найду другого. Даже теперь, когда пытаюсь подражать какой- нибудь восходящей “звезде”, я слышу голос сестры: “Э, хочешь быть больше, чем на самом деле”.

Я уже прошла через пятый, шестой, седьмой приступ — это как “Ну, вот опять! Я знаю, что происходит!”. Это как в кино — сидишь, весь там, и вдруг начинаются титры, и ты снова в сво­ей собственной жизни. Конец фильма. Я так и не могу ничего с этим поделать. Но все же доходишь до точки, когда осозна­ешь — это не может продолжаться вечно, и тогда уже способен ждать”.

Она ходит на собрания АА уже пять лет: “Это как дом отды­ха для мозга, — говорит она. — Я уже устала пытаться понять почему. Почему у меня были депрессии, почему я стала пьяни­цей? Конечно, узнать это было бы интересно, да что зря время тратить — ну узнаю, а лучше-то мне все равно не станет. Трез­венность как пирамида: каждый раз, делая шаг вверх, ощуща­ешь, что куда-то движешься, а все впереди еще ступенька. Если посмотришь вниз, не видишь тех, которые уже прошел, и впа­даешь в уныние, но посмотришь вверх — и видишь перст Бо­жий, пронзающий небеса, и тогда знаешь, что идешь верной дорогой”.

Тина Сонего описывает, как в какой-то миг ощутила, что пьянство и депрессия в ее худшем виде ушли. “Я была в Япо­нии, и увидела там дивные цветы в универмаге. Я просто за­мерла, и потрогала эти цветы, и сказала: “У меня с вами ро­ман”. Я смотрела на них и говорила: “У меня с вами роман, прямо сейчас”. Это не значит, что он продлится вечно, это не значит, что я должна взять вас с собой. Нет, это значит — сей­час у меня с вами роман. Я до сих пор помню эти цветы и ра­дость, которую они мне дали на тот миг”. Несколькими года­ми позже “мне было явление в аэропорту во Франкфурте. Я бродила, пила кофе и думала: что за чертовщина происходит с моей жизнью, когда-то же было по-другому? Я не понимала, что это было. И вдруг поняла. Мне был голос. Я еще не знала, что с этим делать, но была уверена: мне голос был”.

Нелегко дался ей этот голос, но это был призывный клич. Тина Сонего бывает изумительно энергична; она хорошо на­тренированная чечеточница и частенько вылезает на крышу гостиницы, в которой останавливается, чтобы попрактико­ваться в танце и подышать ночным воздухом.

“Я скучаю по голодным годам. Господи, как я скучаю по голодным годам! Я скучаю по психотерапевтам, которые ста­новились на четвереньки, чтобы растормошить меня. Я скучаю по тому количеству эмоций, пусть даже это были дурные эмо­ции. У меня никогда больше не будет столько, разве что опять случится срыв. Жизнь для меня всегда будет экспериментом после депрессии. Но я отведала плодов депрессии — хотя я дала бы по морде всякому, кто упомянул бы эту идею во время бо­лезни. У меня есть мечта — собраться вместе с несколькими людьми, выжившими в серьезной депрессии и пьянстве, и тан­цевать до утра, и смеяться и над тем, и над другим. Вот как я вижу рай”.

Мне не особенно свойственны дурные привычки. У меня бывали симптомы абстиненции от некоторых препаратов, но никогда не было болезненной потребности в них. Выпитая рюмка не заставляет меня хотеть следующую. Приятное ощу­щение, о котором я знаю, что оно опасно, не захлестывает меня до того, чтобы захотеть повторения. Я никогда не симпатизи­ровал вредным привычкам, пока не начал принимать зипрек- су. Но изменила все не привычка к зипрексе. Нет, просто зип- рекса стерла финишную черту моего аппетита. Я сейчас могу съесть совершенно нормальный обед и остаться голодным — настолько, что этот голод может выгнать меня на улицу посре­ди ночи в поисках еды. Я сижу один на один со своим голодом и думаю, как безобразно будет мое пузо; я вспоминаю часы уп­ражнений, сжигающие всего несколько калорий. Потом при­ходит мысль, что, если я не поем, я умру, и я сдаюсь, и иду и как следует наедаюсь. Затем я начинаю ненавидеть себя за это. Я не вызываю у себя рвоту, потому что не хочу впадать в такую при­вычку; кроме того, у меня железный желудок, и рвоту не вызо­вешь почти ничем. Зипрекса пристрастила меня к еде, и в ка­кой-то момент я из-за этого набрал двенадцать килограммов. Если сумеете найти что-нибудь, что делает для либидо то, что зипрекса для аппетита, вы посрамите всех донжуанов. Я по­знал, каково это — иметь всепоглощающее, неодолимое жела­ние к губительному потреблению. Хорошее настроение дает мне силы для самодисциплины, и я убираю прочь пирожные с шоколадом; но депрессивное настроение высасывает из меня эти силы. Депрессия подпитывает пристрастия. Сопротивле­ние желаниям отнимает массу энергии и истощает волю, а ска­зать в депрессии “нет” еще труднее, чем еде, алкоголю, нарко­тикам. Депрессия ослабляет, а слабость — вернейший путь к наркомании. Зачем говорить “нет”, если это “нет” приведет лишь к еще более мучительным страданиям?

<< | >>
Источник: Соломон Э.. Демон полуденный. Анатомия депрессии. — М.: ООО “Изда­тельство “Добрая книга”,2004. — 672 с.. 2004

Еще по теме ГЛАВА VI.Пристрастия:

  1. НЕХИМИЧЕСКИЕ (ПОВЕДЕНЧЕСКИЕ) ПРИСТРАСТЬЯ
  2. Виктория Бутенко. 12 СТУПЕНЕЙ К СЫРОЕДЕНИЮ. Как избавиться от пристрастия к вареной еде. Ро-фэмили Паблишинг, Ашланд, Орегон, США0000, 0000
  3. Душепопечительский Православный Центр. Подсевшие на игру. Нехимические пристрастия (патологический азарт)2007, 2007
  4. ГЛАВА 1
  5. ГЛАВА 3
  6. ГЛАВА 4
  7. ГЛАВА 5
  8. ГЛАВА 6
  9. ГЛАВА 7
  10. ГЛАВА 8
  11. ГЛАВА 9
  12. ГЛАВА 10
  13. ГЛАВА 12
  14. ГЛАВА 13
  15. ГЛАВА 14
  16. Глава 1
  17. Глава 2
  18. Глава 3
  19. Глава 4