<<
>>

ГЛАВА IXБедность

Для депрессии нет классовых границ; для средств против нее — есть. Это значит, что большинство из тех, кто бе­ден и пребывает в депрессии, такими и останутся; собственно говоря, чем дольше они остаются в этом состоянии, тем бед­нее и депрессивнее становятся.

Бедность толкает в депрессию, а депрессия — в бедность, ведя, по своему обыкновению, к са­моразрушению и изоляции. Смирение бедности — пассивное отношение к судьбе; подобное состояние у людей, наделен­ных более очевидной жизненной силой, потребовало бы не­медленного лечения. Депрессивные бедняки воспринимают себя в высшей степени беспомощными, настолько беспомощ­ными, что не станут искать помощи и не примут ее. Мир отка­зывается от депрессивных бедняков; и сами они отделяют себя от мира, теряя главное из человеческих качеств — свободу воли.

Когда депрессия настигает человека, принадлежащего к среднему классу, ее сравнительно легко распознать. Ты жи­вешь своей вполне нормальной жизнью и вдруг тебе становит­ся плохо.

Ты не можешь эффективно функционировать; у тебя не хватает силы воли приняться за работу; ты не чувствуешь себя хозяином своей жизни; тебе кажется, что ты никогда ни­чего не добьешься, что сам опыт и переживания жизни бес­смысленны. По мере того как ты все больше замыкаешься в себе, по мере приближения состояния ступора, ты начинаешь привлекать внимание друзей, коллег и родных, которые не мо­гут понять, почему ты отказываешься от столь многого из того, что всегда доставляло тебе удовольствие. Депрессия несовмес-

тима с твоей частной реальностью и необъяснима для реально­сти общественной.

Но если ты находишься на самом низу социальной лестни­цы, на такие симптомы долго не обращают внимания. Для жал­ких и угнетенных бедняков жизнь^сегда отвратительна, они и раньше не испытывали к ней никаких особенных чувств; они никогда не могли получить и удержать приличную работу; они никогда Hg/Сюбйрались совершать ничего выдающегося; им никогда в голову не приходила идея, будто они могут управ­лять тем, что с ними происходит.

Нормальное состояние таких людей имеет много общего с депрессией, и здесь возникают специальные проблемы с определением симптомов. Что счи­тать симптомами? Что рационально, а не симптоматично? Ве­сти трудную жизнь или пребывать в расстройстве душевного состояния — разница огромная, и, хотя прйнято считать, что депрессия — естественное следствие такой жизни, в действи­тельности часто бывает наоборот. Пораженный выводящей из строя депрессией, ты уже ничего не делаешь из своей жизни и остаешься на мели в самом крайнем эшелоне, подавленный самой мыслью о том, чтобы помочь себе. Лечение депрессии у неимущих часто позволяет им открыть в себе и честолюбие, и способности, и радость.

Депрессия — это обширная область с множеством подраз­делов, некоторые из которых подробно изучались: депрессия среди женщин; депрессия среди художников; депрессия среди спортсменов; депрессия среди алкоголиков. Список можно продолжать и продолжать. Но — и это характерно — в отноше­нии депрессии среди бедноты сделано мало. Это не совсем по­нятно: ведь у людей, живущих ниже уровня нищеты, депрес­сия распространена шире, чем в целом среди населения; так, процент депрессии среди получающих пособие по бедности велфэр (welfare[88]), примерно втрое выше, чем у населения в целом. Давно уже стало модно говорить о депрессии в отрыве от жизненных событий. На деле же большинство депрессив­ных бедняков подпадают под несколько биографических кате­горий, характеризующих начальное наступление депрессии.

Экономические невзгоды — только начало их проблем. Часто у них плохие отношения с родителями, детьми, друзьями и подругами, мужьями или женами. У них нет хорошего обра­зования. Им нечем отвлечься от своих печалей или страданий, как отвлекаются приносящей удовлетворение работой или ин­тересной поездкой. У них полностью отсутствует ожидание по­ложительных ощущений. В своей страсти излечить депрессию, мы склонны полагать, что “реальная” депрессия наступает не­зависимо от внешних обстоятельств. Но это не так.

Многие бедняки в Америке страдают депрессией — не просто чувством забитости и унижения от жизни на дне, а клиническим заболе­ванием, симптомы которого включают в себя социальное без­различие, неспособность вставать с постели, нарушение аппе­тита, чрезмерные страхи или беспокойство, повышенную раздражительность, непоследовательную агрессивность, не­способность заботиться о себе и о других. Практически все американские обездоленные — по вполне понятным причи­нам — недовольны своим положением; но многие из них, кро­ме того, им парализованы, физиологически не способны при­думать или предпринять шаги, чтобы улучшить свою жизнь. В нынешнюю эпоху реформ системы социального обеспече­ния мы предлагаем бедным самостоятельно вытаскивать себя за шкирку; но у неимущих, страдающих тяжелой депрессией, и шкирки-то уже нет, и вытащить себя они не могут. Как толь­ко у них появились симптомы депрессии, им не помогут ни программы профессионального переориентирования, ни пат- риотически-гражданские инициативы. Им требуется психиат­рическая помощь — лекарства и психотерапия. Несколько про­веденных по всей стране независимых исследований показали, что такое вмешательство сравнительно недорого и высокоэф­фективно и что большинство депрессивных неимущих, осво­бодившись от болезни, страстно стремятся улучшить свою жизнь.

Нужда — мощный пусковой механизм депрессии; освобож­дение от нужды — мощный пусковой механизм выздоровле­ния. Либеральная политика сосредоточена на облегчении вне­шних ужасов тяжелой жизни в предположении, что это сделает людей счастливее. Эту цель никогда нельзя отбрасывать. Од­нако порой бывает практически более осуществимо облегчить депрессию, чем устранить нужду. Принято считать, что снача­ла надо решить проблему безработицы, а уж потом переходить к такому хитрому делу, как психическое здоровье безработных. Довод слабоват; решение проблемы психического здоровья вполне может быть эффективным средством вернуть людей на работу. Тем временем некоторые защитники непривилегиро­ванных классов опасаются, что в водопроводную воду станут добавлять прозак, чтобы помочь несчастным терпеть нестер­пимое.

К сожалению, прозак не делает несчастных счастливы­ми, поэтому сценарий по-отечески нежного тоталитаризма, набросанный социальными паникерами, не имеет оснований в реальности. Исцеление последствий социальных проблем никогда не заменит собой их решения. Однако же неимущие, получив соответствующий уход, должны работать вместе с ли­беральными политиками над улучшением своей жизни, а эти изменения могут вызвать сдвиги в обществе в целом.

Гуманистические доводы в пользу лечения депрессии сре­ди неимущих убедительны, экономические — не менее убеди­тельны. Депрессивные люди — огромная обуза для общества: от 85% до 95% людей с серьезными психическими заболевани­ями в США — безработные. И хотя многие из них стараются вести социально приемлемый образ жизни, большинство пре­даются злоупотреблениям и саморазрушительному поведению. Иногда они склонны к насилию. Они передают эти проблемы своим детям, и у тех появляется предрасположенность к ум­ственной неполноценности и эмоциональным нарушениям. Когда неимущую мать не лечат от депрессии, ее детям чаще всего предстоит прямая дорога либо в систему социального обеспечения, либо в пенитенциарную систему. Сыновья жен­щин, которых не лечили от депрессии, имеют гораздо больше шансов стать малолетними преступниками, чем другие дети. Дочери депрессивных матерей проходят период полового со­зревания раньше других девушек, а это почти всегда связано с распущенностью, ранней беременностью и эмоциональной нестабильностью. Денежные затраты на лечение депрессии в этом слое общества скромны по сравнению с уроном, который приносит игнорирование проблемы.

Найти бедняков, которые бы проходили длительный курс лечения от депрессии, чрезвычайно трудно, потому что в США нет четких программ выявления и лечения депрессии в этих слоях населения. Те, кому положена бесплатная медицинская помощь, имеют право на продолжительный уход, но должны подавать заявку, а находящиеся в депрессии редко пользуются своими правами и претендуют на то, что им положено, даже если им хватает рассудительности распознать свое состояние.

Здесь морально оправданы активные программы помощи — такие, которые искали бы людей, нуждающихся в лечении, и предоставляли бы его им, даже если сами эти люди не склон­ны обращаться за помощью. Подобные программы оправдан­ны потому, что те, кого склоняют к лечению, почти всегда рады такому вниманию; здесь, как нигде, сопротивление оказыва­ется симптомом болезни. Многие штаты предлагают более или менее адекватные программы лечения для тех депрессивных бедняков, которые способны прийти в соответствующее уч­реждение, заполнить необходимые бланки, выстоять в нужных очередях, предоставить три удостоверяющих личность доку­мента с фотографиями, изучить программы, выбрать из них и прочее. Мало кто из неимущих пациентов на это способен. Со­циальный статус и серьезные проблемы депрессивных неиму­щих делают для них функционирование на этом уровне прак­тически невозможным. Этот слой населения можно лечить только путем обращения к болезни прежде обращения к пас­сивности, с которой они склонны переживать свою болезнь. Говоря о программах психиатрического вмешательства, Стивен Хайман, директор NIMH, говорит: “Это вовсе не КГБ, кото­рое приезжает к тебе в хлебовозке и забирает тебя. Но ведь этих людей надо убедить. Это можно делать в рамках программ со­циальной помощи, стимулирующих устройство на работу (workfare[89]). Если хочешь добиться эффективного перехода от пособия по безработице к работе, начинать следует именно от­сюда. Это может быть беспрецедентным опытом в жизни этих людей: они видят, что кто-то ими интересуется”. Поначалу большинству людей этот беспрецедентный опыт не особенно по душе. Отчаявшиеся люди, не желающие, чтобы им помога­ли, обычно не способны поверить, что помощь освободит их. Их можно спасти только путем насильственного проявления миссионерского усердия.

Сделать конкретную оценку расходов, связанных с обслу­живанием этого слоя населения, трудно, но 13,7% американ­цев живут за чертой бедности, и, согласно недавнему иссле­дованию, около 42% глав семейств, получающих пособие семьям с находящимися на иждивении детьми (Aid to Families with Dependent Children, AFDC), отвечают критериям клини­ческой депрессии — более чем вдвое выше, чем в среднем по стране.

Из состоящих на “велфэре” беременных матерей это­му критерию отвечают умопомрачительные 53%. С другой сто­роны, вероятность “сесть на велфэр” у людей с психическими отклонениями на 38% выше, чем у людей без отклонений. То, что мы не выявляем и не лечим этих обездоленных, не только жестоко, но и дорого. Mathematica Policy Research, Inc., орга­низация, занимающаяся статистикой по социальным вопро­сам, подтверждает, что “значительная доля населения суще­ствующая на пособие... имеет недиагностированные и/или нелеченные психические отклонения” и что предоставление этим людям медицинских услуг “повысило бы их пригодность к трудоустройству”. Федеральное правительство и правитель­ства штатов ежегодно передают около 20 миллиардов долларов наличными бедным непрестарелым взрослым и их детям. При­мерно столько же мы платим за талоны на питание для таких семей. Если принять скромную оценку — что 25% людей, по­лучающих “велфэр”, страдают депрессией, что половину из них можно эффективно лечить и что из этой половины две тре­ти могут вернуться к продуктивной работе, пусть даже не на полный день, даже учтя затраты на лечение, это все равно мог­ло бы снизить затраты на “велфэр” на 8% и сэкономить при­мерно 3,5 миллиарда долларов в год. Поскольку правительство США предоставляет таким семьям еще и медицинскую по­мощь и другие услуги, реальная экономия может быть значи­тельно выше. В настоящее время работники социального обес­печения не проводят систематической проверки на наличие депрессии; этими программами руководят, как правило, адми­нистраторы, ведущие мало социальной работы. То, что отчеты работников социального обеспечения склонны называть явно намеренным невыполнением правил со стороны своих подопеч­ных, во многих случаях мотивируется причинами психиатричес­кого характера. Тогда как политики-либералы склонны под­черкивать, что несчастная жизнь неимущего класса есть неизбежное следствие политики невмешательства государства в экономику (и потому не поддается исправлению посредством психиатрического вмешательства), правые склонны считать, что это — проблема лени (и потому тоже не поддается исправ­лению посредством психиатрического вмешательства). На са­мом же деле для многих бедняков проблема состоит не в отсут­ствии перспектив трудоустройства или мотивации к нему, а, скорее, в тяжелом психическом дефекте, делающем трудо­устройство невозможным.

Сейчас ведется несколько пилотных проектов по исследо­ванию депрессии среди неимущих. Врачи, работающие в госу­дарственной системе здравоохранения и привыкшие иметь дело с этим слоем населения, показали, что с проблемами не­имущих людей, пребывающих в депрессии, справляться мож­но. Джин Миранда, психолог из Джорджтаунского универси­тета, двадцать лет добивается пристойного психиатрического лечения для жителей городских трущоб. Недавно она закончи­ла исследование лечения женщин в округе Принца Джорджа штата Мериленд, бедном районе близ Вашингтона. Поскольку услуги клиник по планированию семьи составляют всю меди­цинскую помощь, доступную неимущему населению Мери­ленда, то Миранда выбрала одну из них для выборочной про­верки на депрессию. Затем она принимала тех, кого сочла депрессивными пациентами, на программу лечения, учитывав­шую их психиатрические проблемы. Эмили Хоенстайн из Уни­верситета штата Вирджиния недавно провела медицинское ис­следование среди сельских женщин. Она начала свою работу с неблагополучных детей, а затем перешла к лечению их мате­рей. Ее исследовательская база располагалась в округе Бэкин- гем сельской части Вирджинии, где рабочие места сосредото­чены в основном в тюрьмах и на нескольких фабриках, где немалая часть населения неграмотны, четверть жителей не имеет доступа к телефону, многие живут в убогих жилищах без отопления, без внутренних туалетов, часто даже без водопро­вода. И Миранда, и Хоенстайн исключали из своих занятий алкоголиков и наркоманов, отсылая их на реабилитационные программы. Гленн Трейсман из клиники Университета Джонса Хопкинса десятилетиями изучает и лечит депрессию у неиму­щих ВИЧ-инфицированных и больных СПИДом в Балтиморе; большинство из них, кроме того, злоупотребляют наркотичес­кими веществами. Он стал не только лечащим врачом, но и го­рячим защитником этого слоя населения. Все эти врачи ис­пользовали методы “навязчивого” ухода, и во всех программах расходы на человека в год далеко не доходили до 1000 долла­ров.

Результаты этих исследований на удивление хорошо согла­суются между собой. Мне предоставили доступ к любым паци­ентам, и, к моему удивлению, все, с кем я встречался, считали, что их жизнь во время лечения хоть немного, но улучшилась. Все, кто избавился от тяжелой депрессии, какими бы ужасаю­щими ни были их жизненные обстоятельства, начали медлен­но карабкаться по направлению к содержательной деятельно­сти. Их ощущение жизни улучшилось, и сама жизнь тоже. Их ввели в деятельность, и они начали действовать; даже когда эти люди встречали почти неодолимые препятствия, они быстро прогрессировали. Их страшные повести настолько превзошли мои ожидания, что я сверялся у лечащих врачей, спрашивая, правдивы ли эти истории. Невероятными были и рассказы об их выздоровлении, столь же прелестные, как сказка о Золуш­ке, с каретой из тыквы и хрустальным башмачком. Снова и снова, встречаясь с бедняками, которых лечили от депрессии, я слышал нотки изумления и восхищенного вопрошания: как, после того как все шло под откос, эта поддержка смогла изме­нить всю их жизнь? “Я просила Господа послать мне ангела, — сказала одна женщина, — и Он услышал мои молитвы”.

Когда Лолли Вашингтон, одной из участниц исследования Джин Миранды, было шесть лет, некий инвалид, приятель ее бабушки-алкоголички, изнасиловал девочку. В седьмом клас­се она “не видела никакого резона продолжать учиться. Я хо­дила в школу и делала все, что надо, но никакой радости не было вообще”. Лолли начала замыкаться в себе. “Я просто ос­тавалась сама с собой. Все какое-то время думали, что я не умею разговаривать, потому что несколько лет в школе я нико­му ничего не говорила”. Как многие жертвы издевательств, Лолли считала себя безобразной и ни на что не годной. Пер­вый ее сожитель был груб и жесток словом и делом, и после рождения ребенка (когда Лолли было 17 лет), девушке удалось “сбежать от него, сама не знаю как”. Несколько месяцев спус­тя она была в гостях с сестрой, с еще одной родственницей и ее ребенком и со старым другом семьи, “который всегда был про­сто другом, настоящим хорошим другом. Мы все были у него дома, и я знала, что его мама держала у себя на комоде краси­вые букеты. Я пошла на них посмотреть, потому что люблю цветы. И вдруг как-то оказалось, что в доме никого нет, все ушли, а я и не заметила. Он меня изнасиловал, грубо, а я кри­чала и звала на помощь, и никто не ответил. Потом мы спусти­лись вниз и сели в машину с сестрой. Я не могла говорить, было так страшно, и кровь текла”.

Лолли забеременела и родила ребенка от насильника. Вско­ре после этого она познакомилась с еще одним мужчиной и под нажимом семьи вышла за него замуж, хотя и он над ней изде­вался. “В день свадьбы все было не так, весь день, — рассказа­ла она мне. — Было похоже на похороны. Но из всех вариан­тов, какие у меня были, этот был наилучшим”. В следующие два с половиной года она родила от мужа еще троих детей. “Над детьми он тоже издевался, хотя именно он их хотел, а не я, ру­гался и кричал без конца... и эти порки, я не могла выносить, за любой пустяк, а я их и защитить не могла”.

У Лолли началась тяжелая депрессия. “До этого у меня была работа, но пришлось уйти, потому что я не могла справиться. Мне не хотелось вставать с постели, я не видела смысла вооб­ще что-нибудь делать. Я и так маленькая, а тут все худела и ху­дела. Не могла встать, чтобы поесть или что-нибудь сделать по дому. Было просто все равно. Бывало, сижу и просто плачу, плачу и плачу. Ни о чем. Просто плачу. Просто хотела быть одна. Мама помогала с детьми, даже когда ей ампутировали ногу, после того как ее друг случайно в нее стрелял. Собствен­ным детям мне нечего было сказать. Они уходили из дома, а я лежала в постели за запертыми дверями. Я боялась момен­та, когда они придут домой, в три часа, и это наступало так бы­стро... Муж повторял мне, что я дура, что я тупая, что я безоб­разная. У сестры были проблемы с кокаином, а у нее — шестеро детей, и мне приходилось возиться с двумя маленькими, а один из них родился больным из-за наркотиков. Я устала. Я страш­но устала”. Лолли начала принимать таблетки, главным обра­зом, обезболивающие. “Это мог быть тайленол или что-нибудь еще против боли, но только помногу, или все, что я могла дос­тать, чтобы заснуть”.

Наконец однажды, в необычном приливе энергии, она от­правилась в клинику по планированию семьи, чтобы сделать лигатуру труб. В свои 28 лет она несла ответственность за один­надцать детей, и сама мысль об этом приводила ее в оцепене­ние. Случилось так, что как раз в это время Джин Миранда от­бирала пациентов для своего исследования. “Эта женщина, несомненно, находилась в такой глубокой депрессии, какую я редко встречала в жизни, — вспоминает Миранда. Она тут же направила Лолли на групповую терапию. “Мне сказали, что у меня депрессия, и это было большим облегчением — узнать, что что-то конкретно не так, — говорит Лолли. — Они пригла­сили меня на встречу, и это было так трудно! Я совсем не могла говорить, когда пришла туда, а только все время плакала”. Психиатры знают, что помочь можно только тем, кто хочет по­мощи и аккуратно ходит на прием, но это вопиющая неправда в отношении низших слоев населения. “Потом они все звони­ли, велели мне приходить, надоедали и настаивали, и не соби­рались сдаваться. Один раз даже пришли ко мне и забрали пря­мо из дома. Первые встречи мне не нравились. Но я слушала других женщин и понимала, что у них такие же проблемы, как у меня, и начала им кое-что рассказывать; раньше я этого ни­кому не рассказывала. Врач все задавала разные вопросы, что­бы изменить наши мысли. И я вдруг почувствовала, что изме­няюсь, и начала становиться сильнее. И все стали замечать, что я прихожу уже с другим отношением”.

Два месяца спустя Лолли сказала мужу, что уходит. Она по­пыталась заставить сестру пойти на реабилитационную про­грамму и, когда та отказалась, порвала отношения с нею. “Я должна была избавиться от этих двоих, что тянули меня вниз. Никаких споров не было, потому что я не отвечала на их крики. Муж постарался забрать меня из группы: ему не нрави­лось, как я меняюсь. Я просто ему сказала: “Я ушла”. Я была такая сильная, такая счастливая! Я вышла пройтись, в первый раз за много лет, просто чтобы побыть счастливой”. Еще два месяца ушли на поиски работы, и она устроилась в детский сад военно-морского флота США. На свою новую зарплату Лолли обустроила квартиру для себя и детей, за которых она в отве­те — им от двух до пятнадцати лет. “Моим ребятишкам сейчас гораздо лучше. Им все время хочется что-нибудь делать. Мы каждый день часами разговариваем, и они мои лучшие друзья. Я только вхожу в дверь, сниму куртку, положу сумку, и мы дос­таем книги и читаем, и уроки делаем вместе. И веселимся, и шутим. Мы разговариваем об их карьере, а раньше они даже и не думали ни о чем таком. Старший мечтает об авиации. Один хочет быть пожарным, другой — пастором, а одна из дев­чонок собирается стать юристом! Я им рассказываю про нар­котики, а они сами видели мою сестру, и держатся от них по­дальше. Они не плачут, как раньше, и больше не ссорятся и не дерутся. Я им объясняю, что они могут говорить со мной со­вершенно обо всем. Я взяла к себе детей сестры, и тот, у кото­рого проблемы из-за наркотиков, уже потихоньку выправляет­ся. Доктор говорит, не ожидал, что этот мальчик так быстро заговорит и станет проситься на горшок, он все делает раньше, чем они ожидали.

У меня на новом месте есть одна комната для мальчиков, одна для девочек и одна для меня, но они все просто обожают залезать на мою кровать, и мы просиживаем там вечера напро­лет. Это все, что мне сейчас надо, — мои детишки. Никогда бы не подумала, что дойду до этого. Это так хорошо — быть счаст­ливой! Не знаю, надолго ли это, но уж точно надеюсь, что на­всегда. Все постоянно меняется. Как я одеваюсь. Как выгляжу. Как себя веду. Как чувствую себя. Я больше не боюсь. Я могу выйти за дверь и ничего не бояться. Я не думаю, чтобы те ужас­ные ощущения вернулись”. Лолли улыбается и в изумлении качает головой: “А ведь если бы ни доктор Миранда и ее лече­ние, я так и валялась бы сейчас дома на кровати, если бы вооб­ще была жива”.

Лечение, которое проходила Лолли, не включало в себя психофармацевтического вмешательства и не основывалось на когнитивных моделях. Что же сделало такую метаморфозу воз­можной? Отчасти это было просто тепло заботливого внима­ния со стороны врачей. Как заметила Фали Нуон из Камбоджи,

любовь и доверие могут быть великими врачевателями: знания, что кому-то действительно есть дело до тебя, уже достаточно для глубоких перемен. Меня поразило замечание Лолли о том, что само называние ее состояния — депрессия — уже принесло ей облегчение. Миранда говорила, что Лолли “явно” находит­ся в депрессии, но для самой Лолли это было отнюдь не явно, даже когда ее мучили самые тяжелые симптомы. Что можно назвать и описать, то можно и сдерживать: слово “депрессия” отделило болезнь Лолли от ее личности. Если можно отнести все, что ей в себе не нравилось, к различным аспектам недуга, то все ее остальные, хорошие качества — это “реальная” Лол­ли, и эту настоящую Лолли ей было гораздо легче любить и на­правлять в борьбе против осаждавших ее проблем. Получить в дар знание о депрессии — значит овладеть социально мощ­ным лингвистическим инструментом, который выделяет и за­ряжает энергией лучшее Я, к которому стремятся страдающие люди. Хотя проблема словесного выражения универсальна, для неимущих она стоит особенно остро: они задыхаются без по­добного лексикона и для них базовые инструменты, подобные групповой терапии, могут быть в корне преобразующими.

Поскольку бедняки имеют ограниченный словарный запас и не могут сформулировать свои жалобы, связанные с психи­кой, то в интеллектуальных переживаниях их депрессия обыч­но не проявляется. Они не склонны испытывать глубокого чувства вины и формулировать для себя ощущение личной не­удачи, которое играет такую большую роль в депрессии у сред­него класса. Их недомогание часто становится очевидным в физических симптомах — бессоннице и истощении, тошно­те, страхе, неспособности общаться с другими. Эти симптомы, в свою очередь, делают их уязвимыми к физическим заболева­ниям, а болезнь часто бывает той последней каплей, что пере­полняет чашу и сталкивает человека, испытывающего легкую депрессию, в пропасть. Депрессивные неимущие люди обра­щаются в клинику, насколько они вообще склонны туда обра­щаться, преимущественно по поводу физических недомога­ний, многие из которых являются симптомами душевных болезней. “Если бедная латиноамериканка выглядит депрес­сивной, — говорит Хуан Лопес из Мичиганского университе­та, много работавший на ниве психиатрии среди бедного ис­паноязычного населения, — я пробую антидепрессанты. Мы говорим о них как о тонизирующем средстве против ее жалоб общего характера, и, когда они срабатывают, она становится счастлива. Сама она не ощущает своего состояния как психо­логически обусловленного”. Так и Лолли испытывала свои симптомы вне сферы того, что она бы восприняла как поме­шательство, а помешательство (острый галлюцинаторный пси­хоз) был ее единственным представлением о душевной болез­ни. Идея изнурительного психического заболевания, которое не лишает разума, находилась вне ее понимания.

Рут-Энн Джейнсон родилась в трейлере, в сельском районе штата Вирджиния и росла толстой девочкой в очках. В семнад­цать лет она забеременела от почти неграмотного парня, кото­рый учился с ней в школе, но бросил ее; Рут-Энн тоже пре­рвала образование, чтобы выйти за него замуж. Брак был катастрофой; какое-то время она работала, стараясь содержать семью, но после рождения второго ребенка ушла от мужа. Че­рез несколько лет она вышла за рабочего, машиниста подъем­ного крана. Ей удалось получить права на вождение грузовика, но не прошло и полугода, как муж сказал ей, что ее место дома, а единственное дело — забота о семье и о нем. У них родилось двое детей. Рут-Энн старалась сводить концы с концами, “а это тяжело с семьей из шести человек на двести долларов в неде­лю, пусть даже и с талонами на питание”.

Скоро она начала “тонуть”, и к третьему году второго брака уже теряла последние признаки жизнеспособности. “Я тогда решила — ну что, вот я существую, и все. Я была замужем, у ме­ня были дети, но жизни не было, и, в общем-то, мне все время было плохо”. Когда у Рут-Энн умер отец, ей стало совсем тя­жело. “Это было дно, — говорит она. — Отец нас никогда не бил, дело не в этом... это было что-то душевное. Даже когда ты делал что-нибудь хорошее, тебя никогда не похвалят, а только всегда ругают. Наверно, я так понимала, что если не смогу ему угодить, то и вообще ничего не смогу в жизни. А угодить ему по-настоящему, я чувствовала, мне никогда не удастся, а те­перь уже и возможности такой не представится”. Пересказы­вая мне этот период своей жизни, Рут-Энн заплакала, и к кон­цу своей повести извела целую пачку бумажных носовых платков.

Она слегла и почти перестала вставать. “Я понимала, что что-то не так, но с медициной это не связывала. У меня совер­шенно не было сил. Я начала толстеть. Кое-как передвигалась внутри нашего трейлера, но никогда не выходила и совершен­но оборвала всякое общение. Потом я заметила, что заброси­ла собственных детей. Надо было что-то делать”. У Рут-Энн оказалась болезнь Крона[90], и, хотя она так почти ничего и не делала, у нее стали появляться симптомы, характерные для стресса. Ее врач, знавший об исследовании Эмили Хоенстайн, посоветовал обратиться туда. Рут-Энн начала принимать пак- сил и посещать психотерапевта Мариан Кайнер, которая ра­ботала с женщинами в рамках программы Эмили Хоенстайн. “Если бы не Мариан, я так, наверное, и торчала бы в этой дыре, пока просто не перестала бы существовать. Если бы не она, меня бы сегодня здесь не было”, — говорила мне Рут- Энн, снова заливаясь слезами. “Мариан заставила меня за­лезть в себя, она хотела, чтобы я проникла в самую глубину, до кончиков пальцев. Я выяснила, кто я такая, и не понравилась себе”.

Рут-Энн взяла себя в руки и успокоилась. “И тогда нача­лись изменения, — продолжала она. — Мне сказали, что у меня большое сердце. Я-то считала, что у меня вообще нет сердца, а теперь знаю, что оно есть, и со временем найду его окончатель­но”. Рут-Энн снова начала работать, временно и на неполный день, в агентстве по трудоустройству At Work Personnel Service. Скоро она стала руководителем конторы и постепенно прекра­тила прием антидепрессантов. В январе 1998 года она вместе с подругой выкупила бизнес — франчайзинг по лицензии крупной национальной компании. Рут-Энн пошла на вечерние бухгалтерские курсы, чтобы научиться правильно вести книги, а вскоре записала собственную рекламу на кабельном телеви­дении. “Мы работаем с бюро по безработице, — рассказывает она, — ищем места в частном секторе для людей, потерявших работу. Мы обучаем их в нашей собственной конторе, они нам помогают, и потом мы посылаем их на работу уже квалифици­рованными. У нас сейчас охвачено семнадцать округов”. В са­мом своем тучном состоянии Рут-Энн весила 95 кг. Теперь она регулярно ходит в тренажерный зал, сидит на строгой диете и сбросила вес до 61 кг.

Она ушла от мужа, который хотел, чтобы она сидела на кух­не и ждала его, но дает ему время приспособиться к ее новому Я; когда я виделся с нею последний раз, она все надеялась на примирение. Рут-Энн сияла. “Иногда меня охватывает какое- то новое чувство, — сказала она, — и мне становится страшно. Мне нужно несколько дней, чтобы разобраться, что это такое. Ноя хотя бы знаю, что у меня есть чувства, что они вообще существуют”. У Рут-Энн появились глубокие новые отноше­ния с детьми. “Вечерами я помогаю им в школьных делах, а мой старший сын решил, что знать компьютер — это замеча­тельно, и теперь учит меня на нем работать. Это пошло на пользу его вере в себя. Мы взяли его к себе в фирму на лето, и он прекрасно справился. А ведь еще совсем недавно он жало­вался на утомление, часто пропускал школу, а единственным его занятием было валяться на диване да смотреть телевизор”. В течение дня она оставляет младших детей с матерью — та инвалид, но для ухода за детьми достаточно мобильна. Скоро Рут-Энн взяла ипотеку на новый дом. “Теперь у меня есть свой бизнес и недвижимость”, — улыбается она. Наша беседа под­ходила к концу, и Рут-Энн достала что-то из кармана. “Боже правый, — выдохнула она, нажимая кнопки на пейджере. — Шестнадцать звонков, а я тут сижу”. Я пожелал ей удачи, и она рванулась через двор к машине. “А ведь у нас получилось, слы­шите, — крикнула она, забираясь внутрь. — До самых кончи­ков пальцев и обратно!” Мотор взревел, и она исчезла.

Депрессия и сама по себе страшный гнет, но для людей с физическими заболеваниями она еще более травматична. Большинство неимущих депрессивных людей страдают сома­тическими недугами с признаками истощения имунной систе­мы. Если трудно помочь человеку в депрессии поверить, что несчастная жизнь и депрессия разделяемы, еще труднее убе­дить человека со смертельной болезнью в том, что его подав­ленность излечима. На самом деле, клубок, состоящий из страдания от боли, страдания от мрачных жизненных обстоя­тельств и страдания иррационального, можно распутать, и улучшение на одном фронте вызывает, в свою очередь, облег­чение на других.

Когда Шейла Хернандес поступила в клинику Джонса Хоп­кинса, она была, по словам ее врача, “практически мертва”. У нее были ВИЧ, эндокардит и пневмония. Постоянное упот­ребление героина и кокаина настолько расстроили ее крово­обращение, что у нее отнялись ноги. Врачи ввели ей катетер Хикмана, надеясь внутривенным питанием придать ей физи­ческих сил, чтобы она смогла выдержать лечение всех своих инфекционных заболеваний. “Я им велела вынуть из меня эту штуку, поскольку не собиралась там оставаться, — рассказыва­ла она мне при нашей встрече. — Я говорю: “Ладно, если так надо, я оставлю в себе эту штуку, но буду через нее впрыски­вать наркоту”. Тут ее и навестил Гленн Трейсман. Она сказала, что не хочет с ним говорить, потому что скоро умрет, а из боль­ницы выйдет еще скорее. “Ничего подобного вы не сделаете, — отвечал Трейсман. — Вы не уйдете отсюда, чтобы умереть на улице дурацкой, бессмысленной смертью. Это безумная идея. В жизни не слыхал такого бреда. Нет, вы останетесь здесь, сле­зете с наркотиков и переживете все эти ваши инфекции, а если единственный способ удержать вас здесь — это объявить опас­но помешанной, то я именно так и поступлю”.

Шейла осталась. “Я легла в больницу 15 апреля 1994 года, — рассказывает она, иронически покашливая. — Я себя тогда и за человека-то не считала. С самого детства я себя ощущала со­вершенно одинокой. Наркотики пошли в дело, когда я ста­ралась избавиться от этой внутренней боли. Мне было три с половиной года, когда мать отдала меня чужим людям, мужчи­не с дамой, и этот мужик ко мне пристал лет в четырнадцать. Много всякого со мной случилось, и я просто хотела забыть весь этот ужас. Проснусь, бывало, утром и злюсь, что просну­лась. У меня такое было ощущение, что помощи ждать нечего, потому что я зря землю топчу. Я жила, чтобы принимать нар­котики, и принимала наркотики, чтобы жить, а поскольку нар­котики меня угнетали еще больше, мне хотелось умереть”.

Шейла Хернандес провела в больнице тридцать два дня, пройдя курс физической реабилитации и лечения от наркоти­ческой зависимости. Ей давали антидепрессанты. “Оказалось, все, что я чувствовала до больницы, — не то. Врачи мне гово­рили: ты можешь поделиться с людьми этим и этим, и уверяли, что я чего-то стою. Это было вроде как заново родиться, —

Шейла понизила голос. — Я человек не религиозный, никогда такой не была, но это — Воскресение, как то, что случилось с Иисусом Христом. Я ожила, впервые в жизни. В тот день, ког­да я выписывалась, я услышала, как поют птицы, — вы пове­рите, что я никогда раньше не слышала птиц? Я до того дня и не знала, что птицы поют. Первый раз я слышала запах травы и цветов, и даже небо было новое. Понимаете, я никогда не об­ращала внимания на облака”.

Младшая дочь Шейлы, в шестнадцать лет уже родившая первого ребенка, за несколько лет до того бросила школу. “Я видела, что она идет по той же страшной дорожке, которую я сама прошла, — говорит Шейла. — Но теперь я ее спасла. Она получила GED[91], сейчас учится на втором курсе, и еще у нее лицензия помощника медсестры, она работает в больнице име­ни Черчилля. Со старшей было труднее, ей уже было тогда двадцать, но и она теперь в колледже”. Шейла Хернандес боль­ше не притрагивалась к наркотикам. Не прошло и нескольких месяцев, как она вернулась в больницу — уже как больничный администратор. В программе клинических исследований ту­беркулеза она занималась пропагандой среди пациентов и ис­кала для участников программы постоянное жилье. “Моя жизнь изменилась. Я делаю все это, чтобы помогать людям, и, поверьте, мне это нравится”. Шейла в прекрасном физическом состоянии. Она по-прежнему ВИЧ-инфицирована, но уровень Т-лимфоцитов у нее удвоился, а вирусный фон отсутствует. У нее остаточная эмфизема, но после года на кислороде она может справляться самостоятельно. “Я не чувствую в себе ни­чего плохого, — радостно объявляет она. — Мне сорок шесть, и я собираюсь еще надолго тут задержаться. Жизнь есть жизнь, конечно, но я могу сказать, что, по крайней мере, большую часть времени мне хорошо, и я каждый день благодарю Бога и доктора Трейсмана, что жива”.

После встречи с Шейлой Хернандес я поднялся с Гленном Трейсманом наверх, чтобы взглянуть на его записи при ее по­ступлении: “Множественные нарушения, травмирована, само- разрушительна, суицидальна, депрессия или биполярная бо­лезнь, физически — полная развалина. Вряд ли проживет дол­го; крайне укорененные проблемы могут блокировать реакцию на существующие методы лечения”. Написанное им тогда ни­как не сочеталось с женщиной, с которой я только что встре­чался. “Тогда это выглядело совершенно безнадежным, — ска­зал он, — но я решил, что попробовать необходимо”.

Несмотря на все дебаты последнего десятилетия о причи­нах депрессии, представляется достаточно ясным, что обычно это следствие генетической уязвимости, активизируемой дав­лением извне. Искать и лечить депрессию среди неимущих — то же, что искать и лечить эмфизему среди шахтеров. “Травмы в этой среде столь ужасны и столь часты, — объясняет Джин Миранда, — что даже самая незначительная из них дает высо­кую вероятность включения депрессии. Эти люди часто испы­тывают вмешательство в свою жизнь, встречаются с неожидан­ной, внезапной жестокостью, а возможности справиться с ней у них ограничены. Когда изучаешь жизнь, настолько испол­ненную факторов психологического риска, удивляться прихо­дится тому, что по меньшей мере четверть этого слоя населе­ния не депрессивны”. The New England Journal of Medicine признал связь между “продолжительным экономическим не­благополучием” и депрессией; уровень депрессии среди не­имущих выше, чем в любом другом классе США. Люди, у кото­рых нет ресурсов, менее способны оправиться после тяжелых жизненных событий. “Депрессия родственна социальной оп­позиции, — говорит Джордж Браун, занимающийся соци­альными факторами, которые определяют психическое состо­яние. — Лишения и нищета доконают кого угодно”. Депрессия настолько распространена в неимущих слоях, что многие не замечают ее и даже не поднимают этого вопроса. “Если все твои друзья такие, — говорит Миранда, — то этому приписы­вается некая страшная нормальность, и ты относишь все свои страдания на счет чего-то внешнего. В уверенности, что это внешнее изменить нельзя, ты полагаешь, что внутреннее тоже неизменно”. Как и у всех прочих людей, у бедняков по мере повторения депрессивных эпизодов развивается органическое расстройство, которое дальше действует по собственным зако­нам и идет собственным путем. Лечение, при котором не учи­тывается реальная жизнь этих людей, имеет мало шансов на успех; попытки вывести кого-то из биологического хаоса, воз­никшего в результате повторяющихся травм, принесут мало пользы, если этого человека так и будут всю жизнь заново трав­мировать. Тогда как люди, не находящиеся в депрессии, иног­да способны мобилизовать скудные ресурсы и изменить свое положение, избежать некоторой части трудностей, характер­ных для их жизни, людям депрессивным трудно не то что улуч­шить, а даже удерживать свое положение в социуме. Именно поэтому к беднякам требуются новаторские подходы.

Травма среди американских обездоленных обычно напря­мую не связана с отсутствием наличности. Голодающих среди американских бедняков сравнительно немного, а многие стра­дают приобретенной беспомощностью — состоянием, пред­шествующим депрессии. Приобретенная беспомощность, изученная в животном мире, возникает в том случае, если жи­вотное подвергается болевому раздражению в ситуации, когда невозможно ни бороться, ни бежать. Животное впадает в по­корное безразличие, очень напоминающее депрессию у чело­века. То же случается у людей с ослабленной волей; в положе­нии американской бедноты более всего тревожит именно пассивность. Джойс Чанг, в качестве директора службы стаци­онарных больных клиники Университета Джорджтауна, тесно сотрудничала с Мирандой. Чанг уже тогда наблюдала жизнь бедняков. “Люди, с которыми я обычно имею дело, могут хотя бы записаться и явиться на прием. Они понимают, что им нуж­на помощь, и обращаются за ней. Но женщины, участвующие в нашем исследовании, никогда по своей воле не придут в мой кабинет”. Мы с Чанг обсуждали этот феномен в лифте клини­ки округа Принца Джорджа, где проводится лечение. Спустив­шись вниз, мы обнаружили одну из пациенток Чанг, стоявшую между стеклянными дверями клиники в ожидании такси, ко­торое вызвали для нее три часа тому назад. Ей не приходило в голову, что машина не придет; ей не приходило в голову по­звонить в компанию такси; ей не приходило в голову злиться или расстраиваться. Мы с Чанг подвезли ее до дому. “Она жи­вет с отцом, который ее неоднократно насиловал, — рассказы­вает Чанг, — ей приходится жить там, потому что нужно как-то сводить концы с концами. Когда имеешь дело с такими род­ственничками, рано или поздно теряешь волю бороться за ка­кие-нибудь перемены. Мы ничего не можем сделать, чтобы найти ей другое жилье; мы вообще ничего не можем сделать в отношении обстоятельств ее жизни”.

Самые простые практические детали представляют для не­имущих людей неимоверные трудности. Эмили Хоенстайн рассказывала: “Одна женщина объяснила мне, что, когда ей надо приходить в клинику в понедельник, она просит свою родственницу Сейди, а та — своего брата, чтобы тот захватил ее и отвез в клинику, а за детьми в это время смотрит сестра ее невестки, если только у нее на данной неделе нет работы, в противном же случае может помочь ее тетка, если она не в отъезде. Потом должен быть кто-то, кто ее заберет, потому что брат Сейди, как только привозит пациентку, сразу едет на ра­боту. Если мы встречаемся в четверг, весь состав действующих лиц меняется. Тем не менее в 75% случаев они не могут по­мочь и ей приходится что-то придумывать в последнюю мину­ту”. В городах тоже не лучше. Лолли Вашингтон пропустила прием в день, когда шел сильный дождь, потому что после того, как она пристроила одиннадцать детей, высвободила время в своем графике и организовала все остальное, выясни­лось, что у нее нет зонта. Она прошла пять кварталов под про­ливным дождем, десять минут прождала автобуса, промокла насквозь, продрогла, повернулась и пошла домой. Миранда и ее психотерапевты иногда привозили пациенток на занятия группы на своих машинах, а Мариан Кайнер приезжала к жен­щинам домой, чтобы освободить их от трудной обязанности ехать к ней. “Иногда не знаешь, что это — сопротивление ле­чению, которое естественно предположить у пациентов из среднего класса, — говорит Кайнер, — или просто в их жизни слишком много всяких забот, и они не могут аккуратно при­ходить на прием”.

Одной пациентке, рассказывает Джойс Чанг, “становилось гораздо лучше, когда я ей звонила — я проводила с ней нечто вроде телефонной психотерапии. А когда я спросила, позво­нит ли она сама, она ответила “нет”. Дозвониться до нее, зас­тавить перезвонить — очень трудно, и я не раз уже была готова махнуть рукой. У нее кончается лекарство, а она и ухом не по­ведет. Приходилось самой приносить ей новые запасы по ре­цептам. Я очень нескоро поняла, что ее поведение не означает, будто она не хочет приходить. Такая пассивность вполне ти­пична для человека, пережившего в детстве многократные из­девательства”.

Пациентка, о которой идет речь, Карлита Льюис, — совер­шенно израненный человек. По-видимому, в свои тридцать лет она уже не может кардинально изменить свою жизнь; лечение фактически улучшило только ее восприятие жизни, хотя это изменение чувств существенно влияет на окружающих ее лю­дей. В детстве и подростковом возрасте у нее были страшные отношения с отцом, пока она не выросла настолько, чтобы сопротивляться. Забеременев, она бросила школу; ее дочь Жасмин родилась с тяжелым заболеванием — серповиднокле­точной анемией. У Карлиты, вероятно, с детства было рас­стройство душевного состояния. “Самая незначительная ме­лочь меня страшно раздражала! И я срывалась, — рассказывала она мне. — Я ко всем задиралась. Иногда просто плакала, и плакала, и плакала, пока голова не начинала болеть, и потом она так дико болела, что хотелось себя убить”. Ее настроения легко переходили в буйство; однажды за обедом она чуть не убила одного из братьев, пырнув его вилкой в голову. Несколь­ко раз она принимала чрезмерные дозы лекарств. Как-то раз, много позже, лучшая подруга обнаружила ее после попытки са­моубийства и сказала: “Ты знаешь, как тебя любит дочь. У Жасмин нет отца, а теперь в ее жизни не будет и матери. И каково, по-твоему, ей будет? Если ты себя убьешь, она ста­нет такой, как ты”.

Джин Миранда сочла проблемы Карлиты уже далеко не си­туационными и прописала ей паксил. С тех пор Карлита об­суждала с сестрой, что проделывал с ними отец: ни одна не зна­ла, что и другая испытала то же. “Моя сестра с отцом вообще не имеет никакого дела, — рассказывает Карлита, и сама она никогда не позволяет дочери оставаться в доме наедине с де­дом. — Я раньше избегала видеться с дочерью, иногда целыми днями, потому что боялась, что начну на нее свою злость изли­вать. Я не хотела, чтобы ей делали больно, а уж тем более — я сама, а тогда я в любой момент могла ее ударить”.

Теперь, когда наступает тоска, Карлита может с нею справ­ляться. “Жасмин спросит: “В чем дело, мам?” — а я говорю: “Ни в чем, просто устала”. И она сначала старается из тебя это вытянуть, а потом скажет: “Мам, все будет нормально, не бой­ся”, — и обнимет, и поцелует, и по спине погладит. Между нами теперь все время такая любовь”. Учитывая, что у Жасмин проглядывают естественные склонности, напоминающие ма­теринские, эта способность питать привязанность без злобы сигнализирует о большом скачке вперед. “Жасмин говорит: “Я буду как моя мамочка”, а я ей: “Надеюсь, не будешь”, и ду­маю, что у нее все будет хорошо”.

Механизмы, с помощью которых человек достигает пози­тивных изменений в жизни, на изумление элементарны, и боль­шинство из нас усваивает их еще в младенчестве на материаль­ных взаимодействиях, демонстрирующих связь между причиной и следствием. Я наблюдаю моих пятерых крестников — им от трех недель до девяти лет. Самый младший плачет, чтобы до­биться внимания и пищи. Двухгодовалый нарушает правила, чтобы узнать, что он может делать, а чего не может. Пятилетней девочке сказали, что ей разрешат покрасить свою комнату в зе­леный цвет, если она полгода будет содержать ее в порядке. Се­милетний собирает автомобильные журналы и накопил эн­циклопедические знания о машинах. Девятилетний мальчик объявил, что не хочет уезжать в школу-интернат, как его отец, воззвал к родительским чувствам и разуму и теперь ходит в мес­тную школу. У каждого из них есть воля, и все они вырастут с чувством собственной силы. Это раннее утверждение собствен­ной силы будет иметь большее значение для их жизни, чем от­носительный достаток и интеллект этих детей. Отсутствие чело­века, который может отозваться на такое самоутверждение, пусть даже отрицательно, катастрофично. Мариан Кайнер го­ворит: “Нам приходилось давать иным пациентам списки чувств и помогать им понять, что такое чувство, чтобы они знали, а не просто подавляли свою эмоциональную жизнь. Затем мы долж­ны были убеждать их, что эти чувства можно изменить. Дальше мы переходили к постановке целей. Для некоторых из этих лю­дей сама идея — понять, чего ты хочешь, и сформулировать это для себя — уже революционна”. Я тогда подумал о Фали Нуон, которая в Камбодже учила людей чувствовать после паралича при режиме красных кхмеров. Я подумал о том, как трудно иметь дело с нераспознанными чувствами. Я подумал об этой миссии — настраивать людей на волну собственной души.

“У меня иногда такое чувство, что мы занимаемся с попу­лярными в 60-х годах группами пробуждения сознания, но только в новом тысячелетии”, — говорит Миранда, которая и сама росла среди “работающих бедняков” в сельской местнос­ти штата Айдахо, хотя и не прошла через “долговременную де­морализацию”, какую она теперь ежедневно встречает у людей “без работы и без гордости”.

Дэнкуил Стетсон — часть суровой криминальной культуры деревенского Юга. Она — афро-американка, помещенная в среду расовых предрассудков, и чувствует угрозу со всех сто­рон. Она носит пистолет. Она практически неграмотна. Жили­ще Дэнкуил, в котором мы беседуем, — старый, побитый трей­лер, окна в котором заколочены, а каждый предмет мебели дышит распадом. Единственный источник света — это телеви­зор, во все время нашего разговора показывающий “Планету обезьян”. Впрочем, помещение прибрано и не лишено прият­ности.

“Это как рана, — произносит она, как только я вхожу, без всяких предисловий. — Как будто у тебя сердце выковыривают из груди, и это никогда не кончается, как будто кто-то хватает нож и пыряет тебя без конца”. Дэнкуил в детстве подверглась сексуальному нападению со стороны собственного деда и рас­сказала родителям. “Им было фактически все равно, и они за­мяли дело”, — говорит она, и издевательства продолжались еще годы.

Бывает трудно сказать, чтб в ее душе и уме есть работа Ма­риан Кайнер, чтб — действие паксила, а чтб — самого Господа. “По мне — это близость с Господом, — говорит она. — Он ввел меня в депрессию, и Он же из нее вывел. Я молилась Господу о помощи, и Он послал мне доктора Мариан, а она мне велела думать позитивно и принимать вот эти таблетки, и оказалось, что меня можно спасти”. Сдерживание негативного мышления как способ осуществлять поведенческие изменения — сущ­ность когнитивной терапии. “Я не знаю, почему мой муж все­гда меня бил, — говорит Дэнкуил и при этом колотит себя по руке, — но после него я бегаю от мужчины к мужчине, все ищу любви, и все не там”.

Ее детям сейчас двадцать четыре, девятнадцать и тринадцать. Самым большим откровением во время лечения для нее оказа­лось нечто совершенно фундаментальное. “Я поняла: то, что делают родители, влияет на детей. Понимаете? А я и не знала, и многое делала неправильно. Я моему сыну устроила сущий ад, моему ребеночку. Если б я побольше понимала, но я тогда знать не знала. Ну теперь я усадила всех моих детишек и говорю: “Если кто-нибудь к вам придет и скажет, мол, ваша мама делала то и ваша мама делала се, так я вам прямо сейчас говорю, — это прав­да. Не делайте то, что делала я”. И я им сказала: “Ничего нет такого плохого, чтобы вы не могли прийти и мне сказать”. И это все потому, что если бы у меня кто-то был, чтобы меня слушал и подбадривал, что, мол, все будет о’кей, вот тогда бы у меня все пошло совсем по-другому, это я теперь вижу. Родители не зна­ют, что много проблем идет от них, это они виноваты, когда ищешь любви, и все не там. Я знаю, один мой хороший друг, я за него внесла залог, когда он взялся стрелять в своего племянни­ка, — так он видел мать с разными мужиками, они занимались любовью в машине прямо у него на глазах, и это повлияло на его жизнь. А его мама так до сего дня и не знает. Что в темноте дела­ешь, рано или поздно вылезет на свет”.

Дэнкуил теперь стала чем-то вроде местного “обществен­ного ресурса” — она обучает знакомых и незнакомых своим методам борьбы с депрессией. “Меня многие спрашивают: “Как ты так изменилась?” Раз я мыслю позитивно, то я все вре­мя смеюсь, все время улыбаюсь. А теперь Господь начал мне посылать людей за помощью. Я сказала: “Господи, можешь дать мне то, что им надо услышать, и помочь мне слушать?” Дэнкуил теперь слушает своих детей, слушает людей, которых она знает по церкви. Когда один из них сделался суицидаль­ным, она сказала ему: “Ты не в себе. Я тоже была такая. Но у меня получилось. Ничего не бывает на свете такого, чтобы нельзя было пережить”. Я сказала: “Начни думать позитивно, и я тебе точно говорю, эта девчонка, что сейчас от тебя уходит, она тебе позвонит”. А вчера он мне говорит: “Если б не ты, я бы уже был труп”. Дэнкуил заняла новое место в своей семье. “Я стараюсь ломать привычное. Мои племянницы приходят поговорить не к своим родителям, а ко мне, и привычка к тому, что тебя не слушают, ломается. Они мне говорят: “С тех пор как я с тобой разговариваю, мне жить хочется”. И я говорю всем: у тебя проблема — иди за помощью. А для чего же еще

Бог сделал всех этих докторов — чтобы тебе помогали. Я гово­рю это вслух всем этим людям — они же прямо волки какие-то. А спасти любого можно. Вот эта, была одна, пила, курила, и с моим мужем была, и даже не извинилась сроду, а потом еще с моим новым дружком, но когда она придет, я ей помогу, по­тому что хочу, чтобы ей стало лучше; надо, чтобы был кто-то, кто ей поможет”.

Погрязшие в нищете депрессивные пациенты не представ­лены в статистике по депрессии, потому что исследования, ко­торые собирают эту статистику, базируются в первую очередь на работе с людьми, имеющими тот или иной вид действую­щей медицинской страховки, а это средний класс или, во вся­ком случае, люди работающие. Сеять несбыточные надежды в среде обездоленных — дело непростое; внедрять в людские умы ложные цели еще и опасно. “Я никогда не перестану ходить к доктору Чанг”, — доверительно сообщила мне одна женщи­на, хотя ей снова и снова объясняли, как будет проходить ис­следование. Больно подумать, что, случись у нее в жизни но­вое крушение, и она, скорее всего, не сможет получить такого рода помощь, которая вытащила ее из депрессии, хотя все пси­хотерапевты, участвующие в этих исследованиях, считают сво­им моральным долгом и дальше предоставлять базовые услуги своим пациентам, независимо от их возможности платить. “Лишать лечения остро страдающих людей просто потому, что это посеет в них несбыточные надежды, — говорит Хоен- стайн, — значит подменять важный нравственный вопрос лож­ными сентенциями. Мы стараемся дать людям определенный набор навыков, которыми они смогут воспользоваться в дру­гой ситуации, чтобы помочь им держаться на плаву”. Затраты на лекарства во время длительного лечения представляют ог­ромную проблему. Частично ее решают отраслевые программы, распределяющие антидепрессанты среди бедных, но этого бо­лее чем недостаточно. Врач из Пенсильвании рассказала мне, что получила от торговых представителей фармацевтических компаний “целые самосвалы образцов” для неимущих паци­ентов. “Я им говорю, что буду использовать их продукцию как первоочередные лекарства для больных, которые способны платить и, скорее всего, будут и дальше возобновлять рецеп­ты, — сказала она. — За это, говорю я им, мне понадобятся бо­лее или менее неограниченные поставки препарата, чтобы я могла лечить им своих малоимущих пациентов бесплатно. Я выписываю очень много рецептов. Умные сбытовики всегда соглашаются”.

Шизофрения среди малоимущих слоев населения встреча­ется вдвое чаще, чем в среднем классе. Поначалу ученые пред­полагали, что житейские трудности каким-то образом прово­цируют шизофрению; более поздние исследования показали, что именно болезнь ведет к трудностям: психическая болезнь стоит дорого и вносит в жизнь хаос, а хроническая болезнь, которая снижает продуктивность и наступает в юности, отбра­сывает всю семью больного на одну-две ступени вниз по соци­альной лестнице. Эта “гипотеза сползания” похожа на правду и в отношении депрессии. Гленн Трейсман говорит о ВИЧ-ин­фицированном неимущем населении: “У многих из этих лю­дей ни разу в жизни не было успешной ситуации. Они не могут иметь любовные отношения, не могут долго посвящать себя одной работе”. Люди считают депрессию следствием ВИЧ, а на самом деле она часто предшествует инфекции. “Если у вас рас­стройство душевного состояния, вы гораздо более небрежны в отношении сексуальных связей и игл для инъекций, — продол­жает Трейсман. — Мало кто получает ВИЧ от порванного пре­зерватива. Со многими это происходит, когда они не могут мо­билизовать энергию для того, чтобы чем-либо интересоваться. Это люди, жизнь которых предельно деморализована, и они не видят в ней смысла. Если бы лечение депрессии стало у нас более доступно, я бы сказал, исходя из своего клинического опыта, что уровень ВИЧ-инфекции в нашей стране снизился бы минимум вдвое, а это дало бы гигантскую экономию госу­дарственной системе здравоохранения”. Болезнь, помогающая распространению ВИЧ-инфекции, а потом мешающая людям достойно заботиться о себе (и о других), обходится системе го­сударственного здравоохранения в поистине гигантские сум­мы. “ВИЧ отнимает все твои деньги и имущество, а часто и друзей, и родных. Общество тебя отвергает. Поэтому люди и опускаются на самое дно”. Все знакомые мне исследователи подчеркивают необходимость лечения, но говорят также и о необходимости хорошего лечения. “В действительности суще­ствует совсем немного людей, которым бы я доверила заботу об этих людях”, — говорит Хоенстайн. Уровень психиатричес­кой помощи для тех неимущих, которые достаточно серьезно больны, чтобы их лечить, — вне рамок упомянутых исследова­ний, — ужасающе низок.

Из депрессивных неимущих мужчин я беседовал только с ВИЧ-инфицированными. Они из числа тех немногих, кого заставили противостоять реальности своей болезни: депрессия у неимущих мужчин проявляется в таких формах, которые ве­дут их скорее в тюрьму или в морг, чем на курс лечения от нее. Мужчины, когда у них замечают расстройства душевного со­стояния, безусловно, противятся терапии сильнее женщин. Я спрашивал женщин, с которыми беседовал, об их мужьях или сожителях — нет ли у них симптомов депрессии, и многие от­вечали утвердительно и, кроме того, рассказывали о своихдеп- рессивных сыновьях. Одна из женщин, проходившая обследо­вание у Миранды сказала, что ее мужчина, украсивший ее несколькими “фонарями”, признавался, что и хотел бы най­ти какую-нибудь группу, чтобы позаниматься, но решил, что “проходить через все это будет слишком неловко”.

Меня поразил Фред Уилсон, пришедший однажды погово­рить со мной в Хопкинсе. Он был высоким мужчиной, метр девяносто восемь росту, и носил золотые кольца, большой зо­лотой медальон и темные очки; голова его была чуть ли не выб­рита, мускулатура очень впечатляла, и он занимал, наверно, раз в пять больше места, чем я. Завидев человека такого типа на улице, я на всякий случай перехожу на другую сторону — и правильно делаю, как подтвердилось из нашего разговора. Раньше у него была глубокая наркотическая зависимость, и, подчиняясь ей, он нападал на людей, вламывался в магази­ны и квартиры, сбивал с ног старушек, отнимая сумочки. Дол­гое время он был бездомным; это был бандит. Заслуженно вы­зывая праведный гнев, этот страшный человек тем не менее имел вид крайнего отчаяния и одиночества.

Желание лечиться возникло у Фреда тогда, когда он понял, что у него расстройство душевного состояния, которое, воз­можно, и привело его к наркотикам, а не просто настроение, называемое “жизнь задолбала”. Когда я с ним встречался, он подыскивал антидепрессант, который бы ему помог. У Фреда была своя харизма и ухмылка бывалого человека; он знавал, что значит быть на вершине мира. “У меня всегда была спо­собность иметь все, что захочу. А когда у тебя есть такая спо­собность, тебе не надо реально работать — ты просто идешь и берешь. Я никогда не знал, что такое терпение. Я не знал гра­ниц, — говорит он. — Я не знал осторожности, понимаешь? Просто взять, что хочу, и получить кайф. Кайф, понимаешь? Это мне давало вроде как признание. Стыди меня, вини — все мимо”. Фред сдал анализ на ВИЧ после того, как его “забрали прямо с улицы”, а вскоре узнал, что и его мать тоже инфици­рована. С тех пор как она умерла от СПИДа, “я никогда не счи­тал, что ничто не имеет никакого значения, потому что, мол, конечный итог жизни — всегда смерть. Я достигаю своих це­лей, и сам выбираю, чем заняться, понимаешь? Но все равно, я начинаю еще больше себя ненавидеть. Потом в один из тех разов, что меня арестовали, когда я жил на улице, я понял, что живу вот так, как живу, потому что сам выбираю. Я изменился, чтобы это признать, понимаешь, в чем дело? Потому что я веч­но был один. А ведь никто тебе не даст лекарств, когда тебе надо, а только если тебе есть чем заплатить”.

Фреду назначили курс терапии от ВИЧ, но некоторое вре­мя назад он перестал принимать лекарства, потому что они не приносили ему приятных ощущений. Побочные эффекты были у него слабые, и неудобства от приема препаратов тоже незначительные, но, как сказал он мне, “прежде чем уйти, я уж лучше порадуюсь жизни”. Огорченные врачи, лечащие Фреда от ВИЧ, уговорили его продолжать принимать антидепрессан­ты; они надеются, что эти лекарства разбудят в нем волю к жиз­ни, и он согласится принимать ингибиторы протеазы.

Сила воли часто служит лучшим оплотом против депрес­сии, а в этом слое населения воля продолжать жить и справ­ляться с травмами часто бывает неимоверной. Личность мно­гих других неимущих депрессивных настолько пассивна, что они совершенно не имеют устремлений, и помочь таким лю­дям труднее всего. Иные же сохраняют вкус к жизни даже во время депрессии.

Тереза Морган, одна из пациенток Эмили Хоестайн и Ма­риан Кайнер, — чудесная женщина, картина жизни которой испещрена сюрреалистическими мазками кошмаров. Она жи­вет в домике размером с удвоенный по ширине трейлер в са­мом центре округа Бэкингем штата Вирджиния, в пяти милях к югу от прихода “Путь веры” и в пяти милях к северу от бап­тистской церкви “Золотой прииск”. Когда мы встретились, она рассказала мне свою историю с такой доскональностью, будто всю жизнь вела записи.

Ее мать забеременела в пятнадцать лет, родила дочь в шест­надцать, а когда ей было семнадцать, отец Терезы избил ее так, что она едва выползла из дома. Дед велел матери скрыться с глаз, пообещав, что если ее хоть раз увидят в этом округе или если она попытается увидеться с Терезой, он обеспечит ей тюрьму. “Моему папашке было тогда двадцать два, так что это он — главный хмырь, но мне постоянно твердили, что моя мать — шлюха и что я тоже буду шлюхой, как она. А папашка постоянно говорил, что я погубила его жизнь своим рождени­ем”, — рассказывала мне Тереза.

Довольно рано у Терезы нашли незлокачественную опу­холь — гемангиому, выросшую между прямой кишкой и влага­лищем. Каждую ночь близкие родственники ее насиловали — начиная с пятого дня рождения и до девяти лет, когда один из преступников женился и уехал из дома. Бабушка внушала ей, что мужчины в семье — главные, а ей надо держать рот на зам­ке. Тереза ходила в церковь и в школу — этим и ограничивалась ее жизнь. Бабушка была сторонницей строгой дисциплины, что означало ежедневные пытки с помощью первых попавших­ся под руку предметов домашнего обихода: порка удлините­лем, избиение шваброй или сковородой. Дед работал дезин­сектором, и начиная с семи лет Тереза проводила много времени под домами, ловя черных змей. В восьмом классе де­вушка приняла большую дозу бабушкиных сердечных ле­карств. Врачи в клинике промыли ей желудок и посоветовали психотерапию, но дедушка сказал, что в его семье никто не нуждается в помощи.

В одиннадцатом классе Тереза отправилась на первое сви­дание с парнем по имени Лестер — “он вроде как тронул мою душу, потому что мы могли откровенно разговаривать”. Лестер проводил ее домой, и в этот момент вернулся отец — и впал в неистовство. Росту в нем было всего метр пятьдесят четыре, но весил он больше ста пятидесяти килограммов; он уселся вер­хом на Терезу (в которой всего метр сорок пять, а весила она тогда пятьдесят килограммов) и стал бить ее головой об землю, и бил долго, пока кровь не потекла у него между пальцев. У Те­резы на лбу и скальпе до сих пор такие глубокие и частые шра­мы, какие бывают от ожогов. В тот вечер он сломал ей два реб­ра, челюсть, правую руку и четыре пальца на ногах.

Пока Тереза рассказывала мне свою историю, ее девятилет­няя дочь Лесли играла со своей таксой. Все эти подробности казались для нее такими же привычными, как страсти Христо­вы набожному христианину. Но она их отмечала: при упоми­нании настоящего кошмара она начинала задираться к собаке. Впрочем, она ни разу не заплакала и ни разу не перебила.

После этого избиения Лестер пригласил Терезу переехать к нему и жить с его семьей. “Три года все шло прекрасно. А по­том он стал настаивать, чтобы я была, как его мать, не работа­ла, даже не водила машину, а сидела бы дома да стирала его подштанники. А я не хотела”. Тереза забеременела, и они по­женились. Лестер доказывал свою независимость, “бегая на­лево”, пока Тереза занималась ребенком. “Раньше я нравилась Лестеру, потому что у меня есть кое-что в голове, — рассказы­вала Тереза. — Ему нравилось, когда я ему что-нибудь расска­зывала. Я научила его слушать хороший джаз вместо всей этой белиберды. Я ему говорила о живописи, о поэзии. И вот теперь он захотел, чтобы я сидела дома, причем с его матерью, потому что это ее дом”.

Год спустя, когда родилась Лесли, у Лестера случился об­ширный инсульт, разрушивший большую часть левого полуша­рия мозга. Ему было 22 года, он работал машинистом тяжелого дорожно-строительного оборудования — и вот парализован и не может говорить. За несколько последующих месяцев, пока врачи не обнаружили болезнь, ставшую причиной инсульта, — особый вид волчанки, вызывающий образование тромбов, — еще одна закупорка уничтожила его ногу, которую впослед­ствии ампутировали, затем тромбы повредили его легкие. “Я могла бы уйти”, — сказала Тереза.

Лесли прервала игру и посмотрела на нее — пустой, любо­пытствующий взгляд.

“Но я любила Лестера, пусть даже у нас были плохие вре­мена, и я не очень-то легко сдаюсь. Я навестила его в больни­це, у него один глаз был открыт, другой закрыт. Лицо у него начало распухать и перекосилось на сторону. Они удалили ле­вую сторону его головы, потому что уж очень сильно распуха­ла, просто взяли и отпилили полчерепа. Но ему было приятно меня видеть”. Тереза осталась с ним в больнице, учила его пользоваться судном, помогала ему мочиться, начала учить жестам, с помощью которых они теперь объяснялись.

Тереза помолчала. Подошла Лесли, протянула мне фотогра­фию.

— Это твой второй день рождения, да, дочка? — нежно спросила Тереза.

На фотографии огромный, красивый мужчина, весь забин­тованный, как мумия, притягивал к себе крохотную девочку.

— Это было через пять месяцев после инсульта, — сказала Тереза, и Лесли с серьезным видом убрала фотографию.

Лестер вернулся домой почти через шесть месяцев. Тереза устроилась на полный день на фабрику, закройщицей детской одежды. Она должна была работать поблизости от дома, чтобы иметь возможность каждые несколько часов навещать Лесте­ра. В тот день, когда она получила водительские права, она по­казала их Лестеру, и тот заплакал. “Теперь ты можешь меня бросить”, — жестами сказал он. Тереза смеется, вспоминая это. “Но ему пришлось убедиться, что ошибался”.

Личность Лестера разрушалась. Он не спал ночами, каждый час призывая Терезу, чтобы та помогла ему испражниться. “Я приду домой, приготовлю ужин, помою посуду, загружу пару машин стирки, уберусь в доме — и засыпаю, иногда про­сто падаю без сил прямо на кухне. Тогда Лестер звонит своей маме, она слышит в трубке его дыхание, звонит обратно, и те­лефон будит меня. За ужином он ничего не ел, а теперь хочет, чтобы я сделала ему сандвич. Я старалась все время выглядеть сияющей и бодрой, чтобы он не чувствовал себя виноватым”. Лестер и Лесли много боролись за внимание Терезы, даже дра­лись, царапались, таскали друг друга за волосы. “У меня нача­ла “ехать крыша”, — говорит Тереза. — Лестер даже не пытался делать упражнения, и все терял и терял подвижность, и стал огромный, растолстел. Наверное, у меня был какой-то период эгоизма, потому что я не могла ему сочувствовать, как надо”.

Под влиянием стресса, гемангиома, которую Тереза ухит­рялась до сих пор игнорировать, начала расти, появились силь­ные кровотечения из прямой кишки. Тереза уже была брига­диром, но все равно работа требовала ежедневных восьми-де­сяти часов на ногах. “Это, и кровотечения, и уход за Лестером и Лесли — что говорить, наверно, я должна уметь справляться с таким давлением, но я стала как сумасшедшая. У нас есть пи­столет, двадцатидвухдюймовый “ремингтон” с девятидюймо­вым стволом. Я села на пол в спальне, крутанула барабан, вста­вила дуло в рот и щелкнула. Потом опять. Это было так хорошо — пистолет во рту. И тогда в дверь постучалась Лесли и сказа­ла: “Мамочка, не уходи от меня, пожалуйста, не уходи”. Я по­ложила пистолет и пообещала, что никогда никуда без нее не уйду”. ■:

— Мне было четыре, — гордо сказала Лесли. — После этого я приходила и спала с тобой каждую ночь.

Тереза позвонила по горячей линии для самоубийц и четы­ре часа говорила по телефону. “Я просто ревела в голос. У Лес­тера была стафилококковая инфекция. Потом у меня появи­лись камни в почке. Это была такая дикая боль, что я сказала врачу, что расцарапаю ему лицо, если он мне не поможет. Ког­да тело отказывает, душа тоже хочет взять тайм-аут. Я не могла есть; я, наверно, месяц не спала, я была как накачанная нарко­тиками, вся измученная, да еще эти кровотечения — плюс ко всему у меня была страшная анемия. Я была прямо ходячая ненависть”. Ее врач привел ее к Мариан Кайнер. “Мариан спасла мне жизнь, тут и говорить нечего. Она снова научила меня думать”.

Тереза начала с паксила и ксанакса. Кайнер сказала Терезе, что нет на свете силы, которая могла бы заставить ее делать то, что она делала, — значит, ей это было необходимо. Вскоре после этого, когда однажды вечером дела с Лестером пошли уже со­всем из рук вон плохо, Тереза спокойно поставила сковородку.

— Давай, Лесли, — сказала она, — собери кое-что из одеж­ды, мы уезжаем.

Тут Лестер вспомнил, что во власти Терезы его оставить; он повалился на пол, стал плакать, умолять. Тереза взяла Лесли, и они три часа просто ездили, “чтобы немного проучить папу”. Когда они вернулись, Лестер был само раскаяние, и у них на­чалась новая жизнь. Она нашла для него прозак. Она объясни­ла ему, как расплачивается за такую их жизнь. Врачи сказали

Терезе, что для предотвращения дальнейших кровотечений из гемангиомы ей нельзя сверх необходимости ходить, делать уп­ражнения и вообще двигаться. “Но я по-прежнему вытаскиваю Лестера из машины, поднимаю его кресло-каталку. Я так же убираю в доме. Но и Лестеру пришлось быстренько научиться самостоятельности”. К сожалению, из-за болезни Терезе при­шлось уйти с работы.

Сейчас у Лестера есть работа — складывать фартуки в пра­чечной. Его возит туда специальный автобус для инвалидов, и он работает каждый день. Дома он моет посуду и иногда даже помогает с пылесосом. Вместе с пособием по инвалидности он приносит домой 250 долларов в неделю, и на это они живут.»

“Я его не оставила, — говорит Тереза, и вдруг к ней возвра­щается гордость. — Мне говорили, что я сгорю, а мы сейчас такие сильные. Мы можем говорить о чем угодно. Раньше он был такой закоренелый консерватор, а теперь стал очень либе­ральным. Я разгребла часть предрассудков и ненависти, с ко­торыми он рос”. Лестер научился сам мочиться и умеет почти самостоятельно одеваться одной рукой. “Мы беседуем каждый день и каждый вечер, — говорит Тереза. — И знаете что? Он — настоящая любовь моей жизни, и пусть я сожалею о многом, что случилось, я бы не отказалась ни от чего, что есть у нас, у нашей семьи. Но если бы не Мариан, я бы истекла кровью, и на том бы все и закончилось”.

При этом заявлении Лесли вскарабкалась к Терезе на коле­ни. Та покачала ее взад-вперед. “А в этом году, — Тереза вдруг просияла, — я нашла, свою маму. Я высмотрела ее фамилию в телефонной книге и после примерно пятидесяти звонков на­шла одну родственницу и проделала кое-какую детективную работу, и когда мама ответила на мой звонок, она сказала, что все эти годы ждала и надеялась, что я позвоню. Теперь она моя лучшая подруга. Мы с ней все время видимся”.

— Мы любим бабу, — объявила Лесли.

— Конечно, любим, — подтвердила Тереза. — Нам с ней одинаково досталось от моего папаши и его семейки, так что у нас много общего.

Тереза говорит, что у нее мало шансов вернуться на фабрич­ную работу, где необходимо целый день проводить на ногах. “Когда-нибудь, когда Лесли сможет по вечерам ходить за Лес­тером, и если мне позволят побольше двигаться и сумеют ста­билизировать мою гемангиому, я окончу вечернюю школу. Я много узнала о живописи, поэзии и музыке у черной учи­тельницы в старших классах, мисс Уилсон. Я вернусь в школу и узнаю больше про своих самых любимых писателей — это Ките, Байрон и Эдгар Аллан По. На той неделе я прочитала Лесли “Ворона” и “Аннабель Ли”, правда, дочка? — мы взяли книгу в библиотеке”. Я оглянулся на репродукции, висевшие на стенах. “Я люблю Ренуара, — сказала она. — Не подумайте, я не выпендриваюсь, я правда люблю все это, и еще лошадь, английского художника, забыла имя... И музыку люблю, люб­лю слушать Паваротти, когда его передают.

Я, знаете, чего хотела, когда была маленькой в этом кош­марном доме? Я хотела стать археологом и уехать в Египет и в Грецию. Разговоры с Мариан помогли мне перестать сходить с ума и начать снова думать. Я так давно не пользовалась мозга­ми, даже соскучилась. Мариан — такая умница, и после всех этих лет с одной только Лесли и с мужем, который девяти клас­сов не окончил и не может говорить... — на миг ее унесло прочь. — Эх, сколько есть на свете прекрасного... И мы все это най­дем, Лесли, правда? Как мы нашли эти стихи”. Я начал декла­мировать “Аннабель Ли”, Тереза подхватила. Лесли вниматель­но смотрела на мать, пока мы вместе с ней читали несколько первых строк. “Мы любили любовью, что больше любви...” — сказала Тереза, как бы описывая свой собственный путь.

Одна из трудностей с предоставлением более качественных медицинских услуг этим людям — блокада недоверия. У меня был написан более ранний вариант этой главы для публика­ции в крупном общественно-политическом журнале, и мне сказали, что я должен ее переписать по двум причинам. Во- первых, мои жизнеописания неправдоподобно ужасны. “Это доходит до смешного, — сказал один редактор. — Я имею в ви­ду, что ни с кем не может происходить подобного, а если и мо­жет, то неудивительно, что они в депрессии”. Другая проблема состояла в том, что выздоровление происходило слишком бы­стро и слишком драматично. “Все эти байки о суицидальных бездомных женщинах, становящихся чуть ли не менеджерами инвестиционных компаний... — несколько едко сказал редак­тор, — получается довольно смешно”. Я пытался объяснить, что на самом деле это — сильная сторона материала, что люди в подлинно отчаянных ситуациях изменяют свою жизнь до не­узнаваемости, но ничего не добился. Истина, которую я от­крыл, была невыносимо странной, хуже фантазий.

Когда ученые впервые обнаружили над Антарктидой дыру в озоновом слое, они решили, что их наблюдательные прибо­ры барахлят, потому что дыра была такой огромной, что в это невозможно было поверить. Оказалось, что она настоящая. “Дыра” депрессии среди неимущих в Соединенных Штатах тоже настоящая и огромная, но, в отличие от дыры в озоновом слое, эту можно закрыть. Я не могу вообразить себя на месте Лолли Вашингтон, Рут-Энн Джейнсон, Шейлы Харнандес, Карлиты Льюис, Дэнкуил Стетсон, Фреда Уилсона, Терезы Морган и десятков других людей из числа неимущих депрес­сивных, с которыми имел долгие беседы. Но я знаю одно: мы пытаемся решить проблему нищеты с помощью материальной помощи как минимум с библейских времен, и в последнее де­сятилетие устали от таких вложений, поняв, что деньги — ан­тидот не достаточный. Теперь мы перестроили систему соци­ального обеспечения (“велфэр”) с благодушным замыслом: если мы не будем поддерживать бедных, они станут больше работать. Не стоит ли предоставить им еще и поддержку меди­цинскую и психиатрическую, которая позволила бы им функ­ционировать и дала бы свободу прожить жизнь с пользой? Не так легко найти социальных работников, способных изменить жизнь этих людей; но без программ пробуждения сознания и направленного финансирования те, у кого есть талант и пре­данность, чтобы работать с такими людьми, сильно ограниче­ны в средствах, и поэтому ужасные, губительные, навевающие тоску страдания продолжаются.

<< | >>
Источник: Соломон Э.. Демон полуденный. Анатомия депрессии. — М.: ООО “Изда­тельство “Добрая книга”,2004. — 672 с.. 2004

Еще по теме ГЛАВА IXБедность:

  1. ГЛАВА 1
  2. ГЛАВА 3
  3. ГЛАВА 4
  4. ГЛАВА 5
  5. ГЛАВА 6
  6. ГЛАВА 7
  7. ГЛАВА 8
  8. ГЛАВА 9
  9. ГЛАВА 10
  10. ГЛАВА 12
  11. ГЛАВА 13
  12. ГЛАВА 14
  13. Глава 1