<<
>>

ГЛАВА ІДепрессия

Депрессия указывает на несовершенство любви. Чтобы быть существами любящими, нам необходимо также быть существами, впадающими в отчаяние от потери того, что мы любим, и депрессия — механизм этого отчаяния.

Наступая, она приводит к разрушению нашего Я и в конечном итоге к упадку способности дарить и принимать любовь. Депрессия — вопло­щение идеи о том, что каждый из нас одинок внутри себя, — разрушает не только нашу связь с другими, но и способность пребывать в мире наедине с собой. Любовь, хотя и не служит профилактикой депрессии, смягчает метания нашего ума и за­щищает его от самого себя. Лекарства и психотерапия могут восстановить механизм этой защиты, отчего становится легче любить и быть любимым, и именно в этом заключается смысл их применения. Находясь в добром расположении духа, люди любят: кто-то — самого себя, кто-то — других, кто-то — рабо­ту, кто-то — Бога, но любое из этих страстных чувств сообщает человеку то жизненно важное ощущение осмысленности бы­тия, которое противоположно депрессии.
Временами любовь уходит от нас и мы уходим от любви. В состоянии депрессии становится очевидной бессмысленность любого начинания и любой эмоции, бессмысленность самой жизни. Единственное чувство, которое сохраняется при отсутствии любви, — чувство ничтожности.

Жизнь полна скорби. Что бы мы ни делали, все мы в конце концов умрем; каждый из нас заключен в одиночную камеру автономного тела; время идет, и прошедшее не вернется ни­когда. Страдание — наш первый опыт не желающего приходить

на помощь мира, и оно никогда нас не оставляет. Нам трудно, когда нас вырывают из уюта материнской утробы, а когда эта боль утихает, на смену ей приходит физическое страдание. Даже те, кому их вера обещает, что в ином мире все будет по- другому, не могут избежать мук мира сего; самого Христа на­зывают “Мужем скорбей”[1].

Впрочем, мы живем в такое время, когда появляется множество альтернатив; сейчас, как никогда прежде, легко решать, что ощущать, а чего не ощущать. В жиз­ни остается все меньше и меньше неприятных вещей, которых людям, имеющим для этого средства, невозможно избежать. Но, несмотря на исполненные энтузиазма утверждения фар­макологической науки, совсем уничтожить депрессию невоз­можно, доколе мы остаемся существами, осознающими свое Я. В лучшем случае ее можно подавлять; именно на подавление и нацелено современное обращение с депрессией.

Политизированные, узковедомственные разговоры привели к стиранию различий между депрессией и ее последствиями — между тем, как ты себя чувствуешь, и тем, как под воздействием этого себя ведешь. Отчасти это феномен социальный и меди­цинский, но также и результат лингвистической путаницы, следующей за путаницей эмоциональной. Пожалуй, лучше все­го определить депрессию как душевное страдание, захватыва­ющее нас против нашей воли и затем перестающее зависеть от внешних обстоятельств. Депрессия — не просто сильное стра­дание, но слишком сильное страдание может перейти в депрес­сию. Печаль — это депрессия, соразмерная обстоятельствам; депрессия — это печаль, несоизмеримая с ними. Это страда­ние, похожее на траву перекати-поле, которая питается как бы одним воздухом и растет, хотя и оторвана от питательной по­чвы. Его можно описать только с помощью метафоры и аллего­рии. Когда святого Антония-пустынника спросили, как он от­личал ангелов, приходивших к нему в смиренном обличье, от бесов, являвшихся в пышности, он отвечал, что различить их можно по тому, что чувствуешь после их ухода. Когда тебя по­кидает ангел, ты чувствуешь, что его присутствие придало тебе сил, а при уходе беса ощущаешь ужас. Печаль — смиренный ангел, после ухода которого остаешься с крепкими, ясными мыслями, с ощущением собственной глубины. Депрессия — это бес, демон, оставляющий тебя в смятении.

Депрессию условно делят на малую (легкую, или дистими- ческую[2]) и большую (тяжелую).

Легкая депрессия нарастает постепенно и иногда является постоянной; она подрывает че­ловека, как ржавчина разъедает железо. Это слишком глубокая печаль по слишком мелкому поводу, страдание, заимствующее у других эмоций и потом их вытесняющее. Телесное обитали­ще такой депрессии — веки и мышцы, поддерживающие по­звоночник. Она поражает сердце и легкие, заставляя не конт­ролируемые волевым усилием мышцы сокращаться сильнее, чем им положено. Как и физическая боль, переходящая в хро­ническую форму, она мучительна не столько потому, что невы­носима в каждый данный момент, сколько ожиданием: ты знал ее в прошлом и ожидаешь встречи с ней в будущем. Настоящее время легкой депрессии не предусматривает избавления, ибо она для тебя, как знание.

В книге “Комната Джейкоба” Вирджиния Вулф написала о таком состоянии с леденящей душу ясностью: “Джейкоб по­дошел к окну и стал там, засунув руки в карманы. За окном он увидел трех греков в коротких туниках, мачты кораблей, без­дельничающих и занятых простолюдинов, прогуливающихся, или шагающих целеустремленно, или собирающихся в кучки и оживленно жестикулирующих. Им не было до него никакого дела, но не от того происходило его уныние, а от некоего более глубокого убеждения — не в том дело, что ему случилось по­чувствовать себя одиноко, но в том, что одиноко всем”. Далее она описывает, как “в ее душе поднялась какая-то чудн&я пе­чаль, как будто сквозь юбки и жилеты просвечивали время и вечность, и она увидела, как люди движутся к трагическому концу. Но ведь, Бог свидетель, Джулия не такая уж дура”. Вот такое острое сознание преходящести и ограниченности и со­ставляет легкую депрессию. Легкая депрессия, с которой года­ми просто как-то уживались, все более становится объектом лечения по мере того, как врачи пытаются разобраться с мно­гообразием ее форм.

Большая депрессия причиняет явные разрушения. Если представить себе душу из железа, которая закаляется скорбью и лишь ржавеет от легкой депрессии, то при тяжелой депрес­сии с грохотом обрушивается все сооружение.

Есть две модели описания депрессии: количественная и качественная. Первая постулирует: депрессия находится в той же системе координат, что и печаль, и представляет собой экстремальный случай того, что каждый хоть однажды знал и чувствовал. Вторая модель описывает депрессию как болезнь, совершенно отделенную от остальных эмоций, подобно тому, как желудочно-вирусная инфекция есть нечто совершенно иное, чем несварение желуд­ка. Обе модели верны. Эмоция постепенно нарастает или включается внезапно, и ты вдруг оказываешься в некоем мес­те, где все уже реально иначе. Чтобы здание, выстроенное на ржавеющем железном каркасе, обрушилось, нужно время, но коррозия неумолимо превращает твердое вещество в порошок, утончает, лишает сущности. Крушение, каким бы внезапным оно ни ощущалось, всегда следствие постепенного накопления распада. Тем не менее это в высшей степени драматичное, явно отличающееся от всех других событие. Долог путь от первой вмятины до момента, когда ржавчина проест железную балку насквозь. Иногда ржавеют такие узловые места, что обвал ка­жется полным, но чаще бывает иначе: рушится одна секция, задевает другую, общее равновесие резко сдвигается.

Безрадостно чувствовать в себе порчу: ощущать, как в тебе чуть ли не каждый день образуются новые вмятины; знать, что превращаешься в нечто хилое, бессильное; понимать, что зна­чительную часть тебя унесет первым же сильным порывом вет­ра. Одни накапливают больше эмоциональной “ржавчины”, другие меньше. Депрессия начинается с ощущения пресности; она затуманивает день, делая его краски блеклыми; она отни­мает силу у повседневных поступков, пока их ясные очертания не затмятся усилиями, которые требуются, чтобы их совершать; ты устал, тебе все надоело, ты зациклен на себе... через это, хотя и с большими издержками, все-таки можно пройти. Но еще никто не сумел определить точку обвала, которой отмечена тя­желая депрессия; когда до нее доходишь, ошибиться трудно.

Тяжелая депрессия — это рождение и смерть: появление чего-то нового и полное исчезновение чего-то старого.

Рожде­ние и смерть постепенны, хотя официальные документы и ста­раются подрезать крылья законам природы, придумывая раз­нообразные категории, например “официально скончался” и “время рождения”. У природы свои причуды, но, несмотря на них, определенно существует мгновение, когда младенца только что не было в этом мире, а сейчас — он уже есть, и мо­мент, когда пенсионер только что был в этом мире, а вот — его уже нет. Да, есть промежуточные стадии: когда головка мла­денца уже здесь, а тельца еще нет; пока пуповина не обрезана, дитя еще физически соединено с матерью. Да, пенсионер мо­жет в последний раз закрыть глаза задолго до того, как факти­чески умрет, и есть промежуток времени между мигом, когда он перестает дышать, и моментом, когда объявляется, что его мозг мертв. Да, депрессия существует во времени. Пациент может сказать, что он несколько месяцев страдает тяжелой депрессией, но это попытка применить меру к неизмеримому. С уверенностью можно утверждать только одно: к настоящему моменту он познал тяжелую депрессию, а в каждый данный на­стоящий момент или испытываешь ее, или нет.

Рождение и смерть, составляющие депрессию, происходят одновременно. Не так давно я вновь посетил лес, в котором любил бывать в детстве, и увидел дуб столетнего достоинства, в сени которого играли мы с братом. За двадцать лет моего от­сутствия к этому горделивому дереву присосалось какое-то ог­ромное вьющееся растение и почти задушило его. Трудно было сказать, где кончался дуб, а где начиналась лиана. Она так пол­но обвила собою всю структуру ветвей, что ее листья издали казались листьями дуба, и только вблизи можно было увидеть, как мало оставалось у дерева живых листьев и как несколько отчаянно цепляющихся за жизнь побегов отпочковывались от массивного ствола, похожие на ряд торчащих больших паль­цев, с листочками, машинально производящими фотосинтез согласно ничего не желающим знать законам биологии.

Недавно, выйдя из тяжелой депрессии, в которой мне было не до проблем других людей, я проникся чувствами этого дере­ва.

Моя депрессия нарастала во мне, как лиана завоевывала Дуб; эта высасывающая тварь обвивалась вокруг меня, отвра­тительная, но более живая, чем я сам. Она обладала собствен­ной жизнью, которая капля за каплей всасывала в себя мою.

На худших стадиях тяжелой депрессии у меня бывали состоя­ния духа, о которых я точно знал — они не мои: они принадле­жали депрессии, и это так же несомненно, как то, что листья на верхних ветвях дуба принадлежали вьющейся твари. Когда я старался это осмыслить, то чувствовал, что мой разум словно скован и не может двигаться ни в каком направлении. Я знал, что солнце всходит и заходит, но его свет почти не достигал меня. Я чувствовал, что сминаюсь под чем-то, что гораздо сильнее меня; сначала мои ноги ослабели в щиколотках, по­том я потерял способность контролировать колени, затем от напряжения стала разламываться поясница, наконец, впали в спячку плечи, и кончилось тем, что я свернулся, как эмбри­он, напрочь опустошенный этой тварью, которая сокрушала меня, никак не поддерживая. Ее щупальца грозили разрушить мой разум, мое мужество, мой желудок, раздробить мои кости, иссушить мой организм. Она обжиралась мною, даже когда мне уже, казалось, нечем было ее кормить.

У меня не хватало даже сил перестать дышать. Я знал, что никогда не смогу убить эту лиану депрессии, и единственное, чего от нее хотел, чтобы она позволила мне умереть. Но она отняла всю энергию, которая понадобилась бы мне, чтобы убить себя, а сама убивать меня не собиралась. Если мой ствол прогнил, то эта тварь, им питавшаяся, была уже слишком креп­ка, чтобы дать ему упасть, — она стала альтернативной опорой тому, что сама уничтожила. Вжавшись в самый угол своей по­стели, рассеченный на части и вздернутый на дыбу этой тва­рью, которую вроде бы никто другой не видит, я молился неко­ему Богу, в которого никогда до конца не верил, и молил об избавлении. Я был бы рад умереть самой мучительной смер­тью, хотя находился в таком парализующем отупении, что не мог помыслить о самоубийстве. Каждая секунда пребывания живым причиняла страдания. Эта тварь выпила из меня все соки, так что жидкости не хватало даже на слезы. Рот пересох и запекся. Раньше я думал, что когда чувствуешь себя как нельзя хуже, слезы текут ручьем, но самая тяжелая мука — это сухая мука тотального осквернения, наступающая, когда все слезы уже иссякли; это страдание затыкает все отдушины, че­рез которые ты раньше познавал мир, а мир тебя — таково при­сутствие тяжелой депрессии.

Я сказал, что депрессия — это и рождение, и смерть. То, что рождается, — это лиана. Смерть — это твой собственный рас­пад, когда ломаются ветви, еще поддерживающие твое несчас­тное существование. Первой уходит радость жизни, и ты перестаешь черпать удовольствие в чем бы то ни было. Это “ан- гедонйя”[3] — всем известный кардинальный симптом тяжелой депрессии. Но скоро вслед за радостью жизни уходят в небы­тие и другие эмоции: грусть, которая вроде бы и привела тебя в это состояние; чувство юмора; вера в любовь и способность любить. Рассудок выхолащивается, и уже даже самому себе на­чинаешь казаться недоумком. Если у тебя редкие волосы, они кажутся еще реже; если у тебя грубая кожа, она становится еще грубее. Ты ощущаешь исходящий от тебя кислый запах. Ты те­ряешь способность кому-либо доверять, быть чем-либо трону­тым, горевать. Кончается тем, что ты просто отсутствуешь в се­бе самом.

Может быть, присутствующее захватывает то, что теперь отсутствует, а может быть, оно всего лишь становится явным, поскольку исчезают факторы, обычно затемняющие картину. Как бы то ни было, ты становишься меньше, чем есть, и попа­даешь в тиски чего-то чуждого. Попытки излечения слишком часто направлены лишь на один аспект проблемы: они сосре­доточены только на присутствии или только на отсутствии. Но необходимо еще срезать сотни фунтов лианы, и заново обу­читься технике фотосинтеза и пользованию корневой систе­мой. Медикаментозная терапия “прогрызает” захватчика. Ты чувствуешь, как это происходит, как лекарство отравляет па­разита, и он вянет, вянет, вянет. Ты ощущаешь, как спадает груз, как ветвям удается во многом вернуть свою естественную осанку. Пока ты не избавился от лианы, думать о том, что по­теряно, невозможно. Но и когда она уничтожена, у тебя может оставаться слишком мало листьев и слишком истонченные корни, а заново выстроить себя с помощью ныне существую­щих лекарств очень трудно. Когда гнет растения-паразита сброшен, те немногие листья, что разбросаны по скелету дере­ва, начинают требовать серьезной подкормки, но это — не са­мое главное. Перестройка себя во время и после депрессии требует любви, глубокого вйдения, трудов и, более всего, вре­мени.

Диагностика так же сложна, как и сама болезнь. Пациенты спрашивают врача: “У меня депрессия?” — как если бы спра­шивали о результате анализа крови. Единственный способ уз­нать, находишься ли ты в депрессии, — слушать и наблюдать самого себя, осознать свои чувства и потом продумать их. Если ббльшую часть времени вам плохо без причины — вы, скорее всего, в депрессии. Если ббльшую часть времени вам плохо по какой-либо причине, вы тоже в депрессии, но в этом случае устранение причины может оказаться лучшим способом дви­гаться вперед, чем оставить обстоятельства неизменными и вести наступление на депрессию. Если депрессия делает вас инвалидом — это тяжелая депрессия, если лишь слегка беспо­коит — не тяжелая. Настольная книга психиатров — “Руко­водство по диагностике и статистике” (Diagnostic and Statistical Manual), издание четвертое (в дальнейшем — DSM-IV), мало­вразумительно определяет депрессию как наличие пяти или более симптомов из девяти, список которых приводится. Про­блема с этим определением в том, что оно абсолютно произ­вольно. Нет никакой конкретной причины квалифицировать наличие пяти симптомов как признак депрессии, четыре симптома тоже считать более или менее депрессией, а присут­ствие шести симптомов расценивать как случай менее тяже­лый, чем когда их семь. Даже один симптом — крайне не­приятная вещь. Иметь все симптомы в легкой форме может оказаться меньшей проблемой, чем два — в тяжелом вариан­те. Пройдя диагностику, большинство людей ищут причину заболевания, хотя знание причины болезни мало отражается на лечении.

Болезнь души — реальная болезнь и может иметь тяжелые последствия для организма. Людям, приходящим к врачу с жа­лобой на спазмы в желудке, часто говорят: “Да ну, у вас нет никаких особенных нарушений, просто вы в депрессии”. Деп­рессия, если она настолько сильна, что может вызвать желу­дочные спазмы, на самом деле реальное и весьма серьезное нарушение, и ее надо лечить. Если вы придете к врачу с жало­бой на затрудненное дыхание, вам никто не скажет: “Да ну, здесь нет никаких нарушений, просто у вас эмфизема”. Пси­хосоматические недуги для испытывающих их людей столь же реальны, как и желудочные колики для человека с пищевым отравлением. Они существуют в бессознательной области моз­га, который шлет искаженные сигналы в желудок, так что они существуют и в желудке. Диагностика — определение того, что у вас не в порядке: в желудке, или в аппендиксе, или в мозге; она важна для назначения лечения и отнюдь не проста. Мозг — тоже весьма важный орган, и на его дисфункцию надо обра­щать соответствующее внимание.

Для устранения разлада между душой и телом часто призы­вают химию. Облегчение, которое люди испытывают, когда врач сообщает им, что их депрессия “химического характера”, бази­руется на убеждении, что есть некое неразрывное Я, существу­ющее во времени, и на фиктивном водоразделе между причин­но обусловленной тоской и возникшей совершенно случайно. Слово “химический” как бы снимает чувство ответственности за доведенное до стрессового состояния недовольство, вызван­ное тем, что люди не любят свою работу, боятся приближаю­щейся старости, терпят провал в любви, ненавидят своих род­ных. С “химическим” связано сладкое чувство свободы. Если ваш мозг предрасположен к депрессии, вам не надо винить в этом себя. Ну, что ж, не вините себя, вините эволюцию, но помните, что чувство вины тоже можно рассматривать как химический процесс и что ощущение счастья тоже носит хи­мический характер. Химия и биология не посягают на “под­линное” Я\ депрессию нельзя отделить от человека, который ею страдает. Лечение не занимается устранением расслоения вашего целого на составляющие, приводя вас обратно к какой бы то ни было норме; оно производит настройку многочислен­ных составляющих этого целого, чуть-чуть изменяя того, кем вы являетесь.

Всякий, кто изучал в школе естественные науки, знает, что человеческие существа состоят из химических веществ и что изучение этих веществ и структур, которые они форми­руют, называется биологией. Все, что происходит в мозге, имеет химические проявления и химические источники. Если вы закроете глаза и начнете сосредоточенно думать о белых медведях, это произведет в вашем мозге некий хими­ческий эффект. Если вы сторонник политики отказа от нало­говых льгот на доходы от прироста капитала, это производит в вашем мозге химический эффект. Вспоминая эпизод из прошлого, вы проделываете это с помощью сложного хими­ческого процесса памяти. Пережитые в детстве травмы и пос­ледующие жизненные трудности изменяют химию мозга. Ты­сячи химических реакций происходят в вашем мозге, когда вы решаете прочесть эту книгу, берете ее в руки, смотрите на форму букв на странице, извлекаете из этой формы смысл и реагируете интеллектуально и эмоционально на то, что они вам сообщают. Если время позволяет вам дождаться оконча­ния цикла и выйти из депрессии, химические изменения не менее конкретны и сложны, чем те, что вызываются антидеп­рессантами. Внешнее определяет внутреннее, равно как и внутреннее строит внешнее. С этим трудно смириться: мало того, что все вообще очертания размыты, так еще и границы того, что делает нас самими собою, тоже несколько расплыв­чаты. Нет такого сущностного Я, которое лежало бы чистое, как золотая жила, под хаосом внешнего восприятия и химии. Изменяется все, и мы должны понимать организацию чело­веческого существа как последовательность множественных Я, растворяющихся друг в друге или выбирающих друг друга. Но язык науки, используемый при обучении практических врачей, а также в научных разговорах и публикациях, до странности извращен.

Совокупные результаты химических процессов в мозге не очень понятны. Так, в классическом учебнике психиатрии Comprehensive Textbook of Psychiatry, изданном в 1989 году, нахо­дим полезную формулу: степень депрессии эквивалентна со­держанию З-метокси-4-гидроксифенилгликоля (вещества, на­ходящегося в моче всех людей и неизвестно каким образом зависящего от депрессии) минус содержание З-метокси-4-гид- роксиминдальной кислоты плюс содержание норэпинефрина минус содержание норметанефрина плюс уровень метанефри- на, и все это поделенное на содержание З-метокси-4-гидрокси- миндальной кислоты плюс неопределенный коэффициент пре­образования; иными словами, как напечатано в учебнике, “степень Д-типа = Q (MHPG) - С2 (VMA) + С3 (NE) - С4 (NMN + MN)/VMA + С0”. Должна получиться определенная величи­на между единицей для пациентов с униполярной[4] депрессией и нулем для больных биполярным расстройством, так что если у вас получается что-то другое, вы ошиблись в расчетах. Много ли вам поможет понять такая формула? Как можно ее вообще применять к такой туманной вещи, как душевное состояние? Даже определить, в какой мере данные переживания привели к конкретному депрессивному состоянию, и то трудно; тем бо­лее мы не можем сказать, посредством каких химических про­цессов человек начинает реагировать на внешние обстоятель­ства депрессией, и не можем вычислить, чтб именно делает его склонным к этому недугу.

Популярные издания и фармацевтическая промышлен­ность говорят о депрессии так, как если бы она была болезнью с одним эффектом, по типу диабета; но это не верно. Более того, депрессия поразительно не похожа на диабет. У диабети­ков производится недостаточное количество инсулина, и по­этому диабет лечат повышением и стабилизацией содержания инсулина в крови. Депрессия же не является следствием по­ниженного уровня чего бы то ни было такого, что мы умеем на сегодняшний день измерять. Повышение уровня серотонина в мозге включает процесс, который по прошествии времени позволяет многим находящимся в депрессии чувствовать себя лучше, но это не потому, что у них пониженный уровень серо­тонина. Более того, серотонин не оказывает немедленного благотворного эффекта. Можно вкачать в мозг депрессивного пациента галлон серотонина, и от этого он не почувствует себя ни на йоту лучше, хотя долговременное устойчивое повыше­ние уровня серотонина оказывает известное воздействие, смягчая симптомы депрессии. Сказать: “Я депрессивен, но это всего лишь химия” — то же самое, что сообщить: “Я кровожа­ден, но это всего лишь химия” или “Я умен, но это всего лишь химия”. Если уж предпочитать разговор в этих терминах, то в человеке все “только” химия. “Можете сколько угодно по­вторять “это всего лишь химия”, — говорит Мэгги Роббинс, страдающая маниакально-депрессивным расстройством, — а я утверждаю, что химия — это отнюдь не “всего лишь”. Сол­нце сияет, и это тоже — химия; химия в том, что камни — твер­дые, а море — соленое и что иные весенние вечера приносят со своим ласковым ветерком нечто бередящее душу, некую но­стальгию, смутные желания и образы, дотоле спавшие под снегами долгой зимы. “Этот фокус с серотонином, — говорит Дэвид Макдауэлл из Колумбийского университета, — часть современной нейромифологии”. А это очень сильная система мифов.

Внутренняя и внешняя реальности существуют в одной си­стеме координат. Что именно случилось, и как вы понимаете, что случилось, и как реагируете на то, что это произошло, — все это обычно взаимосвязано, но здесь ни одно не в состоя­нии предсказать другое. Если сама реальность часто относи­тельна, а личность пребывает в состоянии перманентного из­менения, то переход от легкой меланхолии к крайне тяжелой — это глиссандо[5]. Болезнь, следственно, есть экстремальное со­стояние эмоции, и можно не без оснований назвать эмоцию вообще легкой формой болезни. Постоянно пребывая в при­поднятом настроении й чувствуя себя великолепно (но только без маниакальных эксцессов), мы могли бы делать гораздо больше; возможно, отпущенное нам на земле время было бы более счастливым, но от этой мысли становится не по себе и даже немного жутко (впрочем, если бы мы постоянно были в приподнятом настроении и чувствовали себя великолепно, мы могли бы благополучно забыть о всяческих “не по себе” и “жутко”).

С гриппом все просто: сегодня у вас в организме нет вызы­вающего его вируса, а завтра есть. ВИЧ передается от одного человека к другому в некую поддающуюся определению долю секунды. А депрессия? Это подобно попытке сформулировать клинические показания чувства голода, который преследует нас несколько раз в день, но в своем экстремальном варианте являет трагедию с человеческими жертвами. Одним людям нужно больше пищи, другим меньше; одни могут функциони­ровать в условиях сурового недоедания; другие быстро слабе­ют и прямо на улице падают в обморок. Так же и депрессия: она поражает разных людей по-разному — одни расположены сопротивляться ей или бороться с ней весь период атаки, дру­гие, попадая в ее тиски, становятся беспомощными. Гордость и упрямство в одном человеке могут позволить ему выдержать такую депрессию, которая свалит другого, с более мягким и ус­тупчивым характером.

Депрессия по-разному взаимодействует с нашей индивиду­альностью. Одни люди мужественны перед лицом депрессии (во время нее и после), другие слабы. Поскольку у индивиду­альности тоже нет четко определяемых рамок, а ее химия уму непостижима, можно все списать на генетику, но и это будет упрощение. “Гена душевного состояния не существует, — го­ворит Стивен Хайман, директор Национального института психического здоровья (National Institute of Mental Health, NIMH). — Это просто условное обозначение очень сложного взаимодействия между генами и окружением”. Если каждый способен в какой-то мере испытывать депрессию в определен­ных обстоятельствах, то каждый до некоторой степени спосо­бен и бороться с ней в определенных обстоятельствах. Часто борьба принимает форму поисков лечения, которое было бы наиболее эффективным против недуга: это и обращение за по­мощью, пока у тебя еще есть для этого силы, и усилия жить как можно более полной жизнью в промежутках между самыми тя­желыми приступами. Бывают люди с ужасающими симптома­ми, способные добиваться настоящего жизненного успеха; других уничтожает самая легкая форма болезни.

В том, чтобы пройти через легкую форму депрессии без ле­карств, есть определенные преимущества. Возникает чувство, что ты можешь корректировать свой химический дисбаланс усилием “химической воли”. Научиться ходить босиком по раскаленным углям — это тоже торжество психики над тем, что кажется неизбежной химией физической боли, и захватываю­щий способ открыть для себя чистую силу разума. “Самостоя­тельное” прохождение через депрессию позволяет избежать социального дискомфорта, связанного с психиатрическими препаратами. Этот путь связан с идеей о том, что мы принима­ем себя такими, какими были сотворены, и перестраиваем себя с помощью исключительно наших внутренних механизмов, без помощи извне. Постепенный, шаг за шагом, выход из тяжело­го положения придает смысл и значимость самому недугу.

Однако мобилизовать внутренние механизмы трудно, и ча­сто они бывают недостаточны. Депрессия нередко разрушает власть разума над душевным состоянием. Иногда сложная хи­мия тоски приходит в движение из-за того, что теряешь люби­мого человека, и тогда химия утраты и любви может включить химию депрессии. Когда человек влюбляется, эта специфичес­кая химия приходит в движение по вполне очевидным вне­шним причинам или же по причинам, о которых сердце не со­общает разуму. Если бы мы захотели излечить это безумие эмоции, нам бы, пожалуй, удалось. Когда подростки ненави­дят своих родителей, которые стараются ради них изо всех сил, это с их стороны тоже безумие, но безумие общепринятое, все­гда более или менее одинаковое, и мы принимаем его без осо­бых вопросов. Иногда та же химия приходит в движение в силу причин тоже внешних, но, согласно общепринятым меркам, недостаточно веских, чтобы ими объяснить отчаяние: вас слег­ка толкают в переполненном автобусе — и вам хочется запла­кать, или вы читаете о перенаселенности в мире — и ваша жизнь становится невыносимой. Каждому случалось испыты­вать несоразмерные эмоции по ничтожному поводу, или эмо­ции, источник которых неясен, или эмоции вообще безо вся­кого источника. Нередко химия приходит в движение без видимой внешней причины. У большинства людей бывали мо­менты необъяснимого отчаяния, часто среди ночи или поутру, перед звонком будильника. Если такие чувства продолжаются десять минут, то это странное, но краткое душевное состояние. Если они длятся десять часов — это тревожный симптом моз­гового расстройства, а если в течение десяти лет — это сокру­шительная болезнь.

Состояние счастья часто — слишком часто! — сопровожда­ется ощущением его хрупкости, тогда как депрессия, когда в нее входишь, кажется состоянием, которое никогда не кон­чится. Даже зная, что настроение может меняться и, что бы ты ни чувствовал сегодня, завтра все будет по-другому, — не мо­жешь отдаться радости так, как отдаешься печали. Печаль для меня всегда была и остается более сильным чувством; может быть, так бывает не у всех, но это, вероятно, почва, на которой вырастает депрессия. Я терпеть не могу быть в депрессии, но именно в этом состоянии познавал, сколько во мне простран­ства, каков размах моей души... Когда я счастлив, это состоя­ние меня смущает, как будто при этом не используется некая часть моей души и мозга, нуждающаяся в упражнениях. Деп­рессия же требует действий. Обладание становится крепче и ощущается острее в момент потери: я во всей полноте вижу красоту стеклянной вазы в тот момент, когда она выскальзыва­ет из моих рук и падает на пол. “Мы находим удовольствие го­раздо менее приятным, а страдание гораздо более болезненным, чем ожидали, — писал Шопенгауэр. — Нам постоянно нужно некоторое количество забот, или печалей, или нужды, как ко­раблю необходим балласт, чтобы держаться прямого курса”.

У русских есть такое выражение: если ты проснулся, а у тебя ничего не болит, знай, что ты уже умер. Пусть в жизни есть не одно только страдание, но ощущение страдания, которое вы­деляется из всех ощущений своей интенсивностью, — один из самых безошибочных признаков присутствия жизненной си­лы. Шопенгауэр сказал: “Вообразите род сей перемещенным в некую Утопию, где все растет само по себе, а кругом летают жареные индюшки, где люди находят себе любимых без малей­ших затрат времени и удерживают без всякого труда: в таком месте люди будут умирать от скуки или вешаться, а некоторые начнут драться и убивать друг друга и так станут создавать себе ббльшие неприятности, чем те, которыми без того наделила их природа... полярная противоположность страданию есть ску­ка”. Я считаю, что страдание надо преобразовывать, но не за­бывать; отрицать, но не изгонять.

Меня убедили, что некоторые из самых обобщающих цифр о депрессии основаны на реальности. Хотя было бы ошибкой путать цифры с истиной, но они повествуют о пугающих ве­щах. Согласно недавним исследованиям, около 3% жителей Америки — а это около 19 миллионов — страдают хронической депрессией. Более 2 миллионов из них — дети. Маниакально- депрессивный психоз, часто называемый биполярным рас­стройством, поскольку душевное состояние его жертв изменя­ется от мании до депрессии, поражает около 2,3 миллиона и стоит вторым в ряду причин смерти у молодых женщин и тре­тьим у молодых мужчин. Депрессия, согласно ДУЛ/-/У, являет­ся лидирующим фактором инвалидности в США и в целом по всему миру среди лиц старше пяти лет. Во всем мире, включая развивающиеся страны, депрессия причиняет больше ущерба, чем все другие заболевания, кроме сердечно-сосудистых, — если считать преждевременную смерть вкупе с потраченными на инвалидность годами жизни. В активе депрессии больше потерянных лет, чем у войны, рака и СПИДа, вместе взятых. Многие болезни, от алкоголизма до инфаркта, маскируют деп­рессию, когда к ним приводит именно она; если же учесть и это, то может оказаться, что депрессия — страшнейший в мире убийца.

Сейчас появляются способы лечения депрессии, но всего лишь половина американцев, когда-либо страдавших тяжелой ее формой, обращались за какой бы то ни было помощью — даже к священнику или к врачу-консультанту. Около 95% из этих 50% обращаются к своим обычным врачам, которые зна­ют о психических заболеваниях мало. У среднего взрослого американца, страдающего депрессией, болезнь будет распоз­нана примерно в 40% случаев. При этом около 28% американ­цев регулярно принимают 88111 (селективные ингибиторы об­ратного захвата серотонина, тип препаратов, к которому принадлежит прозак) и многие другие лекарства. Менее поло­вины диагностированных пациентов получат адекватное лече­ние. Поскольку определение депрессии постоянно расширяет­ся и включает в себя все большие массы населения, вычислять точные цифры смертности становится все труднее. Традици­онная статистика говорит, что 15% депрессивных людей в ито­ге кончают с собой; эта же цифра верна для людей с крайней формой заболевания. Недавние исследования, изучавшие и более мягкие формы депрессии, показывают, что от 2% до 4% людей, страдающих этим недугом, наложат на себя руки непос­редственно в результате болезни. Это тоже страшные цифры. Двадцать лет назад около 1,5% населения страдало депресси­ей, требующей лечения; сейчас это уже 5%, а еще 10% всех ныне живущих американцев могут ожидать, что на протяже­нии жизни у них случится серьезный эпизод депрессивного расстройства. Около 50% из них испытают синдромы депрес­сии. Число клинических проблем возросло; способов лечения стало намного больше. Диагностика становится точнее, рас­познается больше случаев, но размах проблемы объясняется не этим. Случаи депрессии учащаются в развитых странах, в част­ности, среди детей. Депрессия поражает молодых людей, на­нося свой первый визит (в среднем) около двадцати шести лет — на десять лет раньше, чем в предыдущем поколении; би­полярное расстройство, или маниакально-депрессивный пси­хоз, проявляется еще раньше. Дела идут все хуже и хуже.

Существует немного болезненных состояний, которые ле­чили бы настолько недостаточно и в то же время настолько чрезмерно, как депрессию. Людей, становящихся полностью нефункциональными, в итоге госпитализируют и, скорее все­го, станут лечить, хотя иногда их депрессию путают с физичес­ким заболеванием, через которое она ощущается. А при этом в мире полно людей, которые едва держатся и, несмотря на ве­ликие революции в психиатрии и психофармакологии, продол­жают жить в страшных мучениях. Более половины обращаю­щихся за помощью — еще 25% страдающих депрессией — не получают никакого лечения. Около половины тех, кто получа­ет, — примерно 13% депрессивных больных — получают непра­вильное лечение; часто это транквилизаторы или неподходя­щая психотерапия. Половина оставшихся — около 6% больных депрессией — получают неадекватные дозы на протяжении не­адекватного времени. Итак, остается около 6% — это те, кто получает адекватное лечение. Но и из них многие часто пере­стают принимать свои лекарства, обычно из-за побочных эф­фектов. “Оптимальное лечение получают приблизительно от 1 до 3%, — говорит Джон Греден, директор Института психиат­рических исследований при Мичиганском университете, — и это в случае болезни, которую можно хорошо контролировать с помощью сравнительно недорогих медикаментов с малым количеством серьезных побочных эффектов”. Тем временем на другом конце спектра находятся люди, считающие, что блажен­ная жизнь полагается им по праву рождения, а посему заглаты­вают вереницы таблеток в суетных усилиях устранить всякий легкий дискомфорт, из которого ткется любая жизнь.

Сейчас уже хорошо известно, что появление феномена топ- модели повредило восприятию женщинами самих себя, по­скольку выставило нереально высокие стандарты. Психологи­ческая топ-модель XXI века еще опаснее, чем физическая.

Люди неустанно анализируют свою психику и отрицают свои душевные состояния. “Это феномен Лурда[6], — говорит Уильям Поттер, возглавлявший психофармакологический отдел Наци­онального института психического здоровья на протяжении 70-х и 80-х годов, когда разрабатывались новые препараты. — Когда показываешь большому числу людей нечто такое, что они имеют основание считать действующим положительно, получаешь рассказы о чудесах — ну и, конечно, о трагедиях”. К прозаку относятся с такой легкой терпимостью, что его мо­жет принимать почти каждый, да почти каждый и принимает. Его дают людям с легким недомоганием, которых незачем под­вергать дискомфорту более старых антидепрессантов — инги­биторов моноаминоксидазы[7] или трицикликов[8]. Даже если вы еще не в депрессии, он может сузить границы вашей тоски — все лучше, чем жить и мучиться, а?

Мы патологизируем излечимое, и к состояниям, которые можно легко модифицировать, начинают относиться как к бо­лезни, даже если раньше считали чертой характера или настро­ением. Как только у нас появится лекарство против насилия, насилие станет болезнью. Есть множество “серых” состояний между чернотой полномасштабной депрессии и белизной лег­кой боли, сопровождающейся нарушениями сна, аппетита, энергии или интереса; мы начали относить все большее число таких состояний к разряду болезней, потому что находим все новые и новые способы их исправлять. Но критическая точка остается произвольной. Мы решили, что коэффициент интел­лекта (10) 69 означает умственную неполноценность, но быва­ет, что человек с 10 72 находится в особенно хорошей форме, тогда как при 65 кто-то может более или менее управляться;

мы объявили, что следует поддерживать холестерин на уровне не выше 220, но если он у вас 221, вы, пожалуй, от этого не умрете, а если 219, необходимо следить за собой. Здесь 69 и 220 — произвольные числа, и то, что мы называем болезнью, на самом деле тоже вполне произвольно; а в случае депрессии оно еще и постоянно меняется.

Депрессивные люди беспрерывно используют выражение “через край”, обозначая им переход от боли к безумию. Это очень конкретный образ, подразумевающий “падение в про­пасть”. Не странно ли, что так много людей пользуются одно­родной лексикой — ведь “край” — вполне абстрактная мета­фора. Мало кто из нас когда-либо падал с края чего бы то ни было, и уж, во всяком случае, не в пропасть. Гранд-Каньон? Норвежский фьорд? Южно-африканские алмазные копи? Нам трудно даже найти пропасть, в которую можно упасть. Как правило, в разговоре люди описывают пропасть единообраз­но. Прежде всего, она темна. Ты выпадаешь из солнечного све­та и летишь по направлению к месту, где тени черны. Там, внут­ри, ничего не видно и со всех сторон поджидают опасности (в этой пропасти нет ни мягкого дна, ни мягких стен). Пока падаешь, не знаешь, до какой глубины долетишь и сможешь ли остановиться. Ты снова и снова ударяешься о невидимые пред­меты, уже весь в синяках, но, пока продолжается движение, за­цепиться ни за что невозможно.

Страх высоты — самая распространенная фобия в мире. По-видимому, она сослужила нашим предкам хорошую служ­бу, ибо те, кто не боялся, вероятно, нашли-таки свою пропасть и свалились в нее, тем самым избавив род человеческий от сво­его генетического материала. Стоя на краю утеса и глядя вниз, ощущаешь головокружение. Твое тело вовсе не начинает рабо­тать лучше, чем всегда, чтобы позволить тебе с безупречной точностью отодвинуться прочь от края. Ты думаешь, что вот- вот упадешь, и, если будешь смотреть долго, и впрямь можешь упасть. Ты парализован. Помню, как я ездил с друзьями на во­допад Виктория, где огромной высоты отвесная скала падает в реку Замбези. Мы были молоды и немного подначивали друг друга, позируя для фотографий настолько близко к краю, на­сколько хватало духу. Каждый из нас, приближаясь к обрыву, чувствовал тошноту и парализующее бессилие. По-моему, деп­рессия — это не собственно падение через край (от этого очень быстро умирают), а чрезмерное приближение к краю, к тому моменту страха, когда ты перешел черту и головокружение уже лишило тебя способности сохранять равновесие. На водопаде Виктория мы выяснили, что непереступаемая точка — это не­видимый край, лежащий на приличном расстоянии от того ме­ста, где скала обрывается фактически. В трех метрах от обрыва мы все чувствовали себя прекрасно. В полутора метрах боль­шинство из нас пасовали. В какой-то момент приятельница, фотографировавшая меня, захотела поймать в кадре мост в Замбию.

— Можешь подвинуться немного влево? — попросила она, и я послушно сдвинулся влево — сантиметров на 30. Я улыбал­ся — славная такая улыбка, она сохранилась на фотографии, а она сказала:

— Ты слишком близко к краю. Давай назад.

Стоя там, я чувствовал себя абсолютно комфортно, но тут посмотрел вниз: я увидел, что перешел свою черту. Кровь от­хлынула от моего лица.

— Все в порядке, — сказала девушка, подошла поближе и протянула мне руку. Гладкий обрыв был в четверти метра от меня, но мне пришлось опуститься на колени, потом лечь плашмя на землю и проползти метр-другой, пока я снова не почувствовал под собой твердую почву. Я знаю, что у меня адекватное чувство равновесия, и могу совершенно легко сто­ять на 40-сантиметровой площадке; я даже умею отбивать че­четку, причем вполне уверенно, не падая. А на таком же рас­стоянии от Замбези я стоять не мог.

Депрессия опирается на парализующее чувство неминуе­мой опасности. То, что ты спокойно можешь сделать на высоте в пятнадцать сантиметров, ты не в состоянии совершить, ког­да земля под тобой опускается, открывая обрыв в триста мет­ров. Ужас перед падением сжимает тебя, даже если этот ужас и есть то самое, от чего ты упадешь. То, что происходит с тобой во время депрессии, ужасно, возникает ощущение, что все словно окутано тем, что вот-вот должно произойти с тобою. Кроме всего прочего, ты чувствуешь, что сейчас умрешь. Уме­реть — это бы еще куда ни шло, но вот жить на пороге умира­ния, в состоянии еще не совсем за физическим краем, — это совершенно ужасно. Во время тяжелой депрессии руки, протя­нутые к тебе, — вне пределов твоей досягаемости. Ты не мо­жешь опуститься на четвереньки, потому что чувствуешь: как только наклонишься, даже и в противоположную сторону от обрыва, так тут же потеряешь равновесие и свалишься. О да, образ пропасти вполне точен: темнота, ощущение опасности, потеря контроля. Но если вообразить, что действительно па­даешь в бездонную пропасть, то о контроле речь идти не мо­жет. Бесконечное падение и полное отсутствие контроля над собой. Вот где появляется это ужасающее чувство, что ты ли­шен контроля над собой именно в тот момент, когда он тебе более всего нужен и ты имеешь на него право. Неотвратимость надвигающегося ужаса полностью завладевает настоящим мо­ментом. Когда ты уже не можешь держать равновесия, несмот­ря на широкую зону безопасности, болезнь зашла слишком да­леко. В депрессии все происходящее в данный момент есть предвкушение страдания в будущем, а настоящее само по себе более не существует.

Депрессия — состояние, которое почти невозможно пред­ставить себе тому, кто ее не знал. Единственный способ гово­рить об опыте ее переживания — это метафоры: лианы, дере­вья, утесы и проч. Диагностировать ее нелегко, потому что приходится полагаться на метафоры, а метафоры, выбираемые одним пациентом, отличаются от тех, которые предпочитает другой. Мало что изменилось с тех пор, как Антонио из “Вене­цианского купца” сетовал:

Мне это в тягость; вам, я слышу, тоже.

Но где я грусть поймал, нашел, иль добыл, что составляет, что родит ее, —

Хотел бы знать!

Бессмысленная грусть моя виною,

Что самого себя понять мне трудно[9].

Скажем прямо: на самом деле мы не знаем, что вызывает деп­рессию. На самом деле мы не знаем, что составляет депрессию. На самом деле мы не знаем, почему те или иные средства бы­вают действенны против депрессии. Мы не знаем, как депрес­сия проделала свой путь в эволюционном процессе. Мы не зна­ем, почему один человек впадает в депрессию при обстоятель­ствах, нисколько не волнующих другого. Мы не знаем, как в этом контексте действует наша воля.

Окружающие ждут от людей, находящихся в депрессии, что они возьмут себя в руки: в нашем обществе нет места хандре. Супругов, родителей, детей затягивают с собой в бездну, — а им не хочется быть рядом с безмерными страданиями. Из бездны глубокой депрессии никто не может ничего, разве только про­сить о помощи (и то не всегда), но когда помощь подают, ее нужно еще суметь принять. Мы бы хотели, чтобы прозак по­мог нам, но, по моему опыту, прозак не справится сам, если мы не поможем ему. Прислушайтесь к тем, кто вас любит. Поверь­те, что ради них стоит жить, даже если вы в это не верите. По­ищите в себе воспоминания, которые отнимает депрессия, и спроецируйте их на будущее. Будьте бесстрашны; будьте сильны, принимайте свои пилюли. Делайте физические уп­ражнения, потому что это полезно, даже если каждый шаг ве­сит тонну. Ешьте, даже если вас воротит от пищи. Рассуждайте с самим собой, даже если вы потеряли способность рассуждать. Эти увещевания, словно записочки, вынутые из рождествен­ского печенья-гаданья, звучат стандартно, но самый верный способ выйти из депрессии — это не любить ее и не позволять себе к ней привыкать. Блокируйте ужасные мысли, вторгаю­щиеся в ваш разум.

Прошло уже много лет с того момента, как я начал лечить­ся от депрессии. Хотел бы я знать, как это случилось. Понятия не имею, как я пал так низко, и очень мало знаю о том, как вылез и упал опять, и опять, и опять... Я боролся с присутстви­ем захватчика — лианой — всеми общепринятыми средствами, какие только мог найти, и потом придумывал, как исправить собственное отсутствие, — столь же старательно, но и интуи­тивно, как когда-то учился ходить и говорить. У меня было много легких эпизодов депрессии, потом два серьезных, потом перерыв, потом третий срыв[10], потом еще несколько рециди- bob. Теперь я делаю все, что должен, чтобы избегать новых по­трясений. Каждое утро и каждый вечер я смотрю на таблетки в своей ладони: белая, розовая, красная, бирюзовая. Порой они выглядят, как надписи у меня на руке, иероглифические пророчества о том, что у меня в будущем все может быть в по­рядке и что мой долг перед самим собою — пожить и увидеть. Иногда мне представляется, что дважды в день я глотаю соб­ственные похороны, потому что без этих таблеток меня давно бы уже не было. Когда я не в отъезде, я дважды в неделю хожу к психотерапевту. Иногда наши сеансы мне скучны, иногда хо­чется чего-то иного, никак с этим не связанного, а иногда у ме­ня появляется чувство прозрения. Отчасти благодаря тому, что наговорил мне этот человек, я перестроился настолько, чтобы уметь “проглатывать” собственные похороны, а не осуществ­лять их на практике. Разговоров было много; я верю, что слова сильны и способны одолеть страх, когда отвращение к нему сильнее, чем ощущение, что жизнь хороша. Со все более утон­ченным вниманием я обращался к любви. Любовь — это еще один путь вперед. Им надо наступать вместе: сами по себе таб­летки — яд, но слабый, сама по себе любовь — нож, но тупой, само по себе знание — веревка, которая затягивается лишь при слишком сильном натяжении. Имея весь набор, вы, если по­везет, сможете спасти свое дерево от лианы.

Я люблю свой век. Конечно, очень хотелось бы уметь путе­шествовать во времени: я с наслаждением посетил бы библей­ский Египет, Италию эпохи Возрождения, елизаветинскую Англию, увидел расцвет инков, повстречал обитателей Боль­шого Зимбабве, посмотрел, какой была Америка, когда ею вла­дели коренные жители. Но никакое другое время я не предпо­чел бы своему. Я люблю современный комфорт. Я люблю сложность нашей философии. Я люблю ощущение постоянных перемен, сопровождающее нас в этом новом тысячелетии, чув­ство, что мы обладатели таких знаний, каких человечество еще никогда не имело. Мне нравится сравнительно высокий уро­вень социальной терпимости в стране, где я живу. Мне нравит­ся возможность снова, и снова, и снова путешествовать по все­му миру. Мне нравится, что люди живут дольше, чем когда бы то ни было раньше, что время на нашей стороне, если срав­нить с тысячелетием назад.

Однако мы стоим перед лицом беспрецедентного кризиса нашего физического окружения. Мы потребляем плоды земли с ужасающей быстротой, сея страшный вред на суше, на море и в воздухе. Тропические леса уничтожаются; океаны переполня­ются промышленными отходами; озонный слой истончается. В мире гораздо больше людей, чем когда-либо прежде, а в бу­дущем году их будет еще больше, а потом еще. Мы создаем про­блемы, которые будут осаждать следующее поколение, и сле­дующее, и следующие за этими. Человек преображал землю с тех самых пор, когда выточил из камня первый нож, когда ана­толийский земледелец бросил в землю первое зерно, но теперь скорость изменений выходит из-под контроля. Я убежден, что мы должны предпринять шаги к перемене нашего нынешнего курса, если не хотим завести свой корабль в небытие.

Мы изыскиваем новые решения проблем, и это признак гиб­кости человеческого рода. Мир продолжается, продолжается и наш биологический вид. Рак кожи стал гораздо более распро­странен, чем раньше, потому что атмосфера гораздо слабее за­щищает нас от солнца. Летом я пользуюсь кремами и лосьонами с высоким солнцезащитным уровнем, и с ними мне безопаснее. Время от времени я хожу к дерматологу, и однажды он взял срез с моей разросшейся веснушки и отправил на анализ. Дети, ко­торые раньше бегали по пляжу нагишом, теперь намазаны тол­стым слоем защитного крема. Мужчины, раньше работавшие обнаженными до пояса в полуденный зной, теперь носят рубаш­ки и стараются работать в тени. С этой стороной нашего кризи­са мы учимся справляться. Мы изобретаем новые средства за­щиты, которые весьма далеки от жизни в потемках. Но кроме этого мы должны постараться не уничтожить то, что осталось. Сейчас там, наверху, еще много озона, и он пока справляется со своей работой неплохо. Для окружающей среды было бы хоро­шо, если бы все прекратили пользоваться автомобилями, но это­го не будет, разве что на нас накатит мощная приливная волна окончательного кризиса. Я, честно говоря, считаю, что скорее люди станут жить на Луне, чем у нас будет общество без автомо­бильного транспорта. Радикальные перемены невозможны и во многом нежелательны, но они, безусловно, нужны.

Похоже, что депрессия существует с тех пор, как у человека появилась способность самосознающего мышления. А может

быть, она существовала еще и раньше и от нее страдали мар­тышки, и крысы, и даже, вероятно, осьминоги еще до того, как двуногие гуманоиды влезли в свои пещеры. Симптоматология наших времен более или менее неотличима от того, что Гип­пократ описал две с половиной тысячи лет тому назад. Ни деп­рессия, ни рак кожи не являются порождениями XXI века. Как и рак кожи, депрессия — телесный недуг, который разросся в недавние времена по вполне конкретным причинам. Не бу­дем же слишком долго стоять на месте и игнорировать ясные признаки растущих проблем. Многое из того, в чем мы уязви­мы теперь, в предыдущие эпохи осталось бы незамеченным, теперь же цветет пышным цветом как полномасштабное кли­ническое заболевание. Мы должны не только изыскивать сво­евременные решения текущих проблем, но стремиться держать эти проблемы в рамках и не позволять им похищать наш разум. Рост заболеваемости депрессией, безусловно, следствие совре­менного образа жизни. Темп жизни, технологический хаос, от­чуждение людей друг от друга, ломка традиционных семей­ных структур, одиночество эпидемических масштабов, крах систем верований (религиозных, нравственных, политичес­ких, социальных — всего того, что придавало жизни смысл и направленность) приняли характер катастрофы. К счастью, мы имеем средства для того, чтобы справляться с проблемами. У нас есть медикаменты, направленные на борьбу с органичес­кими нарушениями, и терапевтические методы, направленные на поддержание людей с хроническими эмоциональными рас­стройствами. Депрессия стбит нашему обществу все дороже, но она не разорительна. У нас есть психологические эквива­ленты солнцезащитных кремов, фуражек с большими козырь­ками и тени.

Но есть ли у нас эквивалент движения в защиту окружаю­щей среды, системы сдерживания вреда, который мы наносим социальному озоновому слою? Тот факт, что мы умеем лечить, не должен служить причиной игнорирования нами проблемы, которую мы в состоянии решить. Мы должны приходить в ужас от имеющейся статистики. Что делать? Иногда кажется, что уровень заболеваемости и количество средств излечения слов­но соревнуются друг с другом — кто кого обгонит. Мало кто из нас захочет или сможет отказаться от современного образа мышления как и от современного образа материального суще­ствования. Но мы должны прямо сейчас начать делать хоть ма­лое, чтобы понизить уровень засорения социально-эмоцио­нальной среды. Мы должны искать веру (во что угодно — в Бога, в себя, в других людей, в политику, в прекрасное, чуть ли не во все, что существует) и строить структуру помощи. Мы должны помогать социально отверженным, чьи страдания так умаляют радости мира, — и ради живущих в тесноте масс, и ради людей привилегированных, но лишенных глубоких побу­дительных мотивов своей жизни. Мы должны практиковать активную любовь и должны ей обучать. Мы должны изменять к лучшему обстоятельства, приводящие к ужасающему уровню стресса. Мы должны выступать против насилия и, может быть, против его демонстрации. Это не сентиментальное пожелание; это столь же актуально, как и крики о спасении тропических лесов.

В какой-то момент, до которого мы еще не дошли, но, ду­маю, скоро дойдем, уровень ущерба превысит прогресс, кото­рый мы оплачиваем этим ущербом. Революции не будет, но появятся, возможно, иные типы школ, иные модели семьи и общества, иные процессы передачи информации. Если мы со­бираемся оставаться на земле, нам придется много работать. Мы научимся увязывать лечение болезни с изменением обсто­ятельств, ее вызывающих. Мы будем так же стремиться к про­филактике, как и к лечению. Повзрослев в новом тысячелетии, мы, надеюсь, спасем тропические леса, озоновый слой, реки, ручьи и океаны этой земли; кроме того, я уверен, мы спасем умы и сердца людей, на ней живущих. Тогда мы обуздаем свой все нарастающий страх перед “демонами полудня”[11] — тревож­ность и депрессию.

Народ Камбоджи живет в условиях небывалой в истории трагедии. В 70-х годах революционер Пол Пот установил в Кам­бодже маоистскую диктатуру во имя того, что он назвал “крас­ными кхмерами”. За годы последовавшей за этим гражданской войны было уничтожено 20% населения страны. Образованная элита была вырезана, крестьян систематически перегоняли с места на место, многих бросали в тюрьмы, где над ними изде­вались; вся страна жила в постоянном страхе. Войны трудно ранжировать — недавние зверства в Руанде бушевали с особой силой, — но уж эпоха Пол Пота не уступала ужасами никакому периоду новой истории в любой точке мира. Что происходит с твоей эмоциональной жизнью, если ты видел четверть своих соотечественников убитыми, или сам прошел через ужасы звер­ского режима, или когда вопреки безнадежности трудишься на возрождение опустошенной страны? Я хотел увидеть, что про­исходит с чувствами граждан страны, переживших вместе с нею чудовищный стресс, живущих в отчаянной нужде, практичес­ки не имеющих ресурсов и шансов на получение образования или работы. Я мог бы выбрать другую страну, где люди страда­ют, но не хотел ехать туда, где идет война, потому что психоло­гия отчаяния военного времени обычно неистова; отчаяние, приходящее с разрухой, более тупое и всеобъемлющее. Камбод­жа — не та страна, где одна группа населения зверски дралась с другой; это страна, где каждый был в состоянии войны с каж­дым, где все механизмы общества полностью уничтожены, где ни у кого не осталось любви и идеалов.

Камбоджийцы в целом приветливы и предельно дружелюб­ны к посещающим их иностранцам. Большинство из них ти­хие, кроткие и дружелюбные люди. Трудно поверить, что такая славная страна и есть то место, где творил свои бесчинства Пол Пот. У каждого, с кем я встречался, было свое объяснение по поводу того, как могли появиться “красные кхмеры”, но ни одно из них не имеет смысла, как не имеют смысла объясне­ния “культурной революции”, сталинизма и нацизма. Это слу­чается со страной, и задним числом можно понять, почему данный народ оказался этому подвержен; но в какой области человеческого воображения лежат источники подобного обра­за действий — непознаваемо. Общественная ткань всегда очень тонка, но почему она истончается в прах, как произошло в этих обществах, узнать невозможно. Американский посол в Кам­бодже сказал мне, что самая большая проблема кхмеров в том, что традиционное камбоджийское общество не знает мирных механизмов разрешения конфликта. “Если у них случаются разногласия, — сказал он, — они должны совершенно их отри­цать или подавлять, а иначе им придется вынимать кинжалы и драться”. Один член нынешнего камбоджийского правитель­ства объяснил, что народ слишком долго находился в раболеп­ном подчинении абсолютному монарху и не надумал бороться против властей, пока не стало уже слишком поздно. Я выслу­шал не менее дюжины других историй и отношусь скептичес­ки ко всем.

Беседуя с людьми, пострадавшими от зверств “красных кхмеров”, я заметил, что большинство из них предпочитает смотреть в будущее. Когда я настаивал на желании услышать личную историю, они непроизвольно переходили на скорбные глаголы прошедшего времени. То, что я услышал, было бесче­ловечно, ужасающе, отвратительно. Каждый взрослый, встре­чавшийся мне в Камбодже, пережил такие травмирующие события, какие любого из нас привели бы к безумию или са­моубийству. В глубине сознания пережитое ими представляло еще один уровень кошмара. Я ехал в Камбоджу, чтобы испы­тать смирение перед лицом чужих страданий; меня смирили до самой земли.

За пять дней до отъезда из страны я встретился с Фали Нуон, которая была когда-то кандидатом на Нобелевскую пре­мию; она устроила в Пномпене детский приют и центр для от­чаявшихся женщин. Она решила попытаться вернуть к нор­мальной жизни женщин с такими душевными расстройствами, что другие врачи отказались от них, считая, что их невозможно воскресить. Фали Нуон добилась огромного успеха: в ее сирот­ском доме работают почти исключительно женщины, которым она помогла и которые образовали вокруг нее некое общество милосердия. Говорят, что, если спасти женщин, они, в свою очередь, спасут детей, и так по цепочке спасешь страну.

Мы встретились в небольшой комнате старого конторского здания недалеко от центра Пномпеня. Она сидела на стуле у сте­ны, я на кушетке напротив. Асимметричные глаза Фали Нуон, кажется, сразу видят тебя насквозь и в то же время привечают. Как и большинство камбоджийцев, по западным стандартам она слишком маленькая. Седеющие волосы гладко зачесаны назад, что придает ее лицу жесткую выразительность. Проводя какую-то мысль, она может быть настойчивой, но в основном застенчива и улыбчива, а когда молчит, опускает глаза.

Мы начали с ее собственной истории. В начале 70-х годов Фали Нуон работала стенографисткой в камбоджийском ми­нистерстве финансов и в торговой палате. В 1975 году, когда Пол Пот и “красные кхмеры” захватили Пномпень, ее аресто­вали дома вместе с мужем и детьми. Мужа куда-то услали, и она не имеет представления, казнили его или оставили в живых. Ее с двенадцатилетней дочерью, трехлетним сыном и новорожденным младенцем послали на полевые работы в деревню. Условия были ужасны, пищи едва хватало, но она работала, как все, “ничего никому не говоря, никогда не улы­баясь, потому что мы знали: в любой момент нас могут послать на смерть”. Через несколько месяцев ее вместе с детьми ото­слали в другое место. На этапе ее привязали к дереву и прямо у нее на глазах изнасиловали и убили дочь. Через несколько дней настала очередь самой Фали Нуон. Вместе с нескольки­ми другими работниками ее привезли за город. Ей связали за спиной руки, а ноги скрутили вместе. Заставив опуститься на колени, ее привязали к стволу бамбука и стали наклонять к размокшей земле, так что она должны была напрягать ноги, чтобы не потерять равновесия. Замысел был таков, что она, лишившись сил, упадет лицом в жидкую грязь и, не имея воз­можности двигаться, захлебнется ею. Ее трехгодовалый сын кричал и плакал рядом с нею. Его привязали к ней так, что, если она упадет, он захлебнется тоже — Фали Нуон станет убийцей собственного ребенка.

Фали Нуон солгала. Она сказала, что до войны работала у одного из высокопоставленных членов партии “красных кхмеров” и была его любовницей; он будет очень сердит, если ее убьют. Мало кому удавалось уходить живым со смертонос­ных полей, но капитан, который, возможно, поверил ее рас­сказу, наконец сказал, что не может больше выносить криков ее детей, а тратить на нее пулю было бы слишком расточитель­но; он развязал Фали Нуон и приказал бежать. С младенцем на одной руке и с трехлеткой на другой она укрылась в джунглях северо-восточной Камбоджи. Там она провела три года, четы­ре месяца и восемнадцать дней. Она ни разу не ночевала в од­ном и том же месте. Скитаясь, женщина, чтобы прокормить себя и детей, собирала листья и копала корни, но и тех было мало, и часто другие, более сильные фуражеры опустошали леса до нее. Она стала чахнуть от страшного недоедания. У нее скоро кончилось молоко, и младенец, которого она не могла кормить, умер у нее на руках. С оставшимся ребенком она, кое- как цепляясь за жизнь, продержалась до конца войны.

Когда она дошла в своем рассказе до этого места, мы уже сидели рядом на полу; Фали Нуон плакала и раскачивалась взад-вперед на корточках, а я сидел с подтянутыми к подбо­родку коленями, положа руки ей на плечи — нечто настолько близкое к объятию, насколько позволяло ее напоминающее транс состояние на протяжении рассказа. Она перешла на по­лушепот. Когда война кончилась, она нашла своего мужа. Его жестоко били по голове и шее, отчего он стал умственно не­полноценным. Их с мужем и сыном поместили в лагерь близ границы с Таиландом, где тысячи людей жили во временных палаточных сооружениях. Одни лагерные рабочие подвергали их физическим и сексуальным издевательствам, другие, наобо­рот, помогали выжить. Фали Нуон была одной из немногих об­разованных людей в лагере; зная языки, она могла говорить с сотрудниками гуманитарной помощи. Она стала играть важ­ную роль в лагерной жизни, и ей с семьей дали деревянную хижину, что по лагерным меркам считалось роскошью. “Я тог­да помогала работникам гуманитарных организаций, — вспо­минает она. — Куда бы я ни пошла, всюду я видела женщин в ужасном состоянии, многие из них с виду парализованные, не двигающиеся, не разговаривающие, не в состоянии ни кор­мить своих детей, ни ухаживать за ними. Я видела, что, пере­жив войну, они могли теперь умереть от депрессии, от напрочь лишающего сил посттравматического стресса”. Фали Нуон об­ратилась с просьбой к работникам гуманитарной помощи, и те устроили ей в лагере хижину, нечто вроде психотерапевтичес­кого центра.

Для начала она применяла традиционную кхмерскую меди­цину (состоящую в многообразном комбинировании более сотни трав). Если это не помогало или помогало недостаточно, она пользовалась западной медициной, если та была доступна, а временами так и бывало. “Я припрятывала любые антидеп­рессанты, которые привозили работники гуманитарной помо­щи, — рассказывает Фали Нуон, — чтобы иметь в запасе на са­мые тяжелые случаи”. Она приводила своих пациенток на сеансы медитации к себе домой, где устроила буддистский ал­тарь с цветами. Она постепенно подводила женщин к тому, чтобы те раскрывались перед нею. Сначала она проводила с каждой из них часа по три, чтобы те рассказывали ей свою повесть. После этого она регулярно посещала каждую, стара­ясь узнать все больше, пока не добивалась полного доверия со стороны отчаявшихся женщин. “Мне было необходимо знать их истории, — объясняет она, — чтобы очень конкретно по­нять, что должна преодолеть каждая”.

Пройдя с ними такую инициацию, Фали Нуон переходила к установленной процедуре. “Это делается в три этапа, — рас­сказывает она. — Сначала я учу их забывать. У нас есть упраж­нения на каждый день, чтобы ежедневно они могли немного забывать из того, чего до конца не забудут никогда. В это вре­мя я стараюсь отвлечь их музыкой, вышиванием или вязани­ем, концертами, по временам телевизором — чем угодно, что может сработать и что им нравится. Депрессия — на всей по­верхности тела, она сидит прямо под кожей, и мы не можем просто взять ее и вытащить. Но мы можем постараться забыть ее, хоть она и остается там.

Когда их душа освобождается от того, что они забывают, когда они хорошо усваивают забвение, я учу их работать. Ка­кую бы работу они ни хотели делать, я всегда найду способ на­учить их этому. Некоторые из них могут научиться только уби­рать дом или сидеть с детьми. Другие усваивают навыки, которые можно использовать в работе с сиротами, а некото­рые начинают двигаться к настоящей профессии. Они должны научиться делать все это хорошо и гордиться этим.

И наконец, когда они осваивают работу, я учу их любить. Я сделала пристройку к своей хижине и устроила там баню с паром, у меня в Пномпене теперь тоже есть такая, только луч­ше выстроенная. Я вожу их туда, чтобы они приучались к теле­сной чистоте, я учу их делать друг другу маникюр и педикюр, потому что это позволяет им чувствовать себя красивыми, а им так надо быть красивыми! Это, кроме того, приводит их в кон­такт с телами других, заставляет предоставлять свое тело чьей- то заботе. Это выводит их из физической изоляции, которая обычно воспринимается болезненно, способствуя выходу из изоляции эмоциональной. Вместе моясь и крася ногти, они начинают разговаривать и мало-помалу учатся доверять друг Другу, а затем вступают в дружбу, так что им уже не придется

тосковать в одиночестве. И тогда свои истории, которые ни­когда не рассказывали никому, кроме меня, они начинают рас­сказывать друг другу”.

Позже Фали Нуон показала мне свои профессиональные инструменты психолога: бутылочки с разноцветным лаком, парную, маникюрные принадлежности, полотенца. Взаимный уход за телом — одна из первичных форм социализации у при­матов, и этот возврат к взаимному ухаживанию как социали­зирующему фактору в человеческой среде поразил меня своей необычной органичностью. Я сказал ей, что, по-моему, очень трудно научить себя или другого человека забывать, работать, любить и быть любимым. Но она ответила, что если сам уме­ешь делать эти три вещи, то научить другого не так уж сложно. Она рассказала мне, как из исцеленных ею женщин состави­лось сообщество и как хорошо они справляются с заботой о си­ротах.

“Есть еще один, последний шаг, — сказала она после дол­гой паузы. — В конце я учу их самому важному. Я учу их, что эти три навыка — забывать, работать и любить — не три раз­ных навыка, но части огромного целого и что все зависит от использования всех трех вместе, каждого как части других. Объяснить это труднее всего, — засмеялась она, — но все они понимают, и тогда, ну что ж, тогда они готовы возвращаться в мир”.

Депрессия существует ныне как феномен личностный и со­циальный. Чтобы лечить ее, человек должен понимать, что происходит при срыве, как действуют лекарства и как работа­ют наиболее распространенные формы психотерапии (психо­аналитическая, личностно-ориентированная и когнитивная). Опыт — хороший учитель, и методы общепринятых направле­ний лечения уже испытаны и испробованы опытом; но непло­хие перспективы обещают и многие другие методы — от лече­ния зверобоем до психохирургии[12], хотя и шарлатанства здесь больше, чем в любой другой области медицины. Разумное ле­чение требует усиленного изучения конкретных слоев населе-

Депрессия

ния: варианты депрессии заметно отличаются у детей, стари­ков и представителей разных полов. Злоупотребляющие изве­стными веществами составляют отдельную большую подкате­горию. Самоубийство во всем разнообразии форм является осложнением депрессии; жизненно важно понимать, как деп­рессия может вести к смерти.

Эти эмпирические вопросы ведут нас к вопросам эпидемио­логическим. Модно рассматривать депрессию как недуг современ­ности, но это грубая ошибка, что становится ясно при изучении истории психиатрии. Модно также считать ее как бы прерогати­вой среднего класса, достаточно однородной в своих проявлени­ях. Это тоже неправда. Изучая депрессию в среде бедноты, мы ви­дим, как разнообразные табу и предубеждения мешают нам оказывать помощь той части населения, что особенно отзывчива на эту помощь. Проблема депрессии среди бедных, естественно, приводит к проблемам политическим. Мы законодательно при­знаем существующими или несуществующими различные идеи о том, что такое болезнь и лечение.

Биологию нельзя считать судьбой — у нас есть способы иметь хорошую жизнь при наличии депрессии. Более того, люди, которые учатся на своей депрессии, могут на основе это­го опыта вырабатывать в себе особую нравственную глубину, и это и есть та самая, крылатая[13], что прячется на дне их ящика с несчастьями. Существует некий базовый спектр эмоций, от которого мы не можем и не должны бежать, и я считаю, что депрессия находится внутри этого спектра, где-то вблизи не только печали, но и любви. Более того, я уверен, что все силь­ные эмоции стоят рядом и что каждая из них неотрывна от той, которую мы обычно считаем ее противоположностью. Сейчас я научился избегать состояния инвалидности, вызываемого депрессией, но сама депрессия навсегда вписана в код моего мозга — она стала частью меня. Объявлять войну депрессии — значит бороться против самого себя, и это очень важно знать перед началом сражения. Я считаю, что уничтожить депрессию полностью можно, лишь подрывая эмоциональные механиз-

мы, которые делают нас людьми. Наука и философия должны обходиться полумерами.

“Прими сие страдание, — писал когда-то Овидий, — ибо научишься у него”. Вполне возможно (хотя пока и маловеро­ятно), что с помощью химических манипуляций мы сумеем локализовать, контролировать и устранять “электронные схе­мы” мозга, ответственные за страдание. Я надеюсь, что этого никогда не произойдет. Отнять это у нас означало бы опош­лить наше переживание жизни, посягнуть на структуру, цен­ность которой далеко перекрывает мучения, являющиеся ее составными частями. Если бы я мог видеть мир в девяти изме­рениях, я бы согласился многое отдать за это. Но я скорее со­глашусь вечно жить в тумане тоски, чем отказаться от способ­ности страдать. Страдание само по себе нельзя назвать острой депрессией: мы любим и нас любят, испытывая большие стра­дания, и мы живы их переживанием. То, что я действительно стремлюсь изгнать из своей жизни, — это состояние ходячей смерти, в которое ввергает депрессия, и эта книга призвана служить оружием против такого умирания.

<< | >>
Источник: Соломон Э.. Демон полуденный. Анатомия депрессии. — М.: ООО “Изда­тельство “Добрая книга”,2004. — 672 с.. 2004

Еще по теме ГЛАВА ІДепрессия:

  1. ГЛАВА 1
  2. ГЛАВА 3
  3. ГЛАВА 4
  4. ГЛАВА 5
  5. ГЛАВА 6
  6. ГЛАВА 7
  7. ГЛАВА 8
  8. ГЛАВА 9
  9. ГЛАВА 10
  10. ГЛАВА 12
  11. ГЛАВА 13