<<
>>

ГЛАВА IV Альтернативы

••ТЗ1 ели от какой-то болезни прописывают много лекарств, — Ил писал когда-то Антон Чехов, — можете быть уверены, что она неизлечима”. От депрессии прописывают множество средств, добавляя к стандартным методам ошеломляющее ко­личество альтернативных.

Одни из них могут оказаться чрез­вычайно полезными, в большинстве случаев избирательно. Другие вполне нелепы — в этом бизнесе для короля припасен целый гардероб новых нарядов. Так называемые чудеса изоби­луют повсюду, и люди передают их друг другу с воодушевлени­ем неофитов. Из этих альтернатив по-настоящему вредных мало, разве что для кошелька; единственная реальная опас­ность наступает, когда подобные бабушкины сказки вытесня­ют действенные средства. Само количество альтернативных методов терапии отражает неугасимый оптимизм человечества перед лицом столь неподатливой проблемы эмоционального страдания.

На волне предыдущих публикаций о депрессии я получил сотни писем от людей из девяти стран и большинства из пяти­десяти штатов, которые трогательно желали сообщить мне об альтернативных средствах.

Одна женщина из Мичигана писа­ла, что, испробовав за долгие годы множество лекарств, она вдруг нашла настоящее решение: “возиться с пряжей”. Когда я в ответном письме спросил, что она делает с пряжей, жен­щина прислала замечательную фотографию сделанных ею при­мерно восьмидесяти одинаковых медвежат всех цветов радуги и самодельную книжку о необычайно легком способе вязания. Другая женщина, из Монтаны, журила меня: “Вам невредно

узнать, что все описываемое вами — последствия хроническо­го отравления. Посмотрите вокруг себя. При постройке ваше­го дома использовали инсектициды, а на вашем газоне — гер­бициды? Чем ваш пол выстелен поверх древесно-стружечных плит? Пока писатели, подобные вам и Уильяму Стайрону[35], не выявят подобных опасных контактов в своем окружении и не устранят их, я не собираюсь терпеть ни вас, ни ваших описа­ний депрессии”.

Не возьму на себя наглость говорить за Уиль­яма Стайрона, чьи полы, может быть, испускают Agent Oran­ge[36], но за свой дом, чьи внутренности были явлены мне за десятилетия водопроводных и электропроводных катастроф, я отвечаю: полы у меня деревянные на деревянном каркасе. Кто-то еще из моих читателей счел, что у меня ртутное отрав­ление от пломб в зубах, но в моих зубах нет пломб. Какой-то аноним написал мне из Альбукерке, что у меня пониженный сахар в крови. Кто-то предложил найти мне учителя, если я захочу брать уроки чечетки. Кто-то из Массачусетса хотел рас­сказать мне все о физиологическом самоконтроле. Человек из Мюнхена спросил, не хочу ли я, чтобы он заменил мне мою РНК, каковое предложение я вежливо отклонил. Больше все­го мне понравилось письмо от женщины из Таксона, написав­шей просто: “Не думали ли вы о том, чтобы переехать из Ман­хэттена?”

Оставляя в стороне свою (и Уильяма Стайрона) конкрет­ную ситуацию, скажу, что последствия формальдегидного от­равления действительно могут напоминать симптомы депрес­сии. А также ртутное отравление от нейротоксичной амаль­гамы в зубных пломбах. Низкий сахар в крови связывают с депрессивным настроением. Ничего не скажу о терапевти­ческом потенциале чечетки, но любая упорядоченная двига­тельная активность может поднимать состояние духа. И даже повторяющаяся успокоительная занятость рук при изготовле­нии поделок из пряжи может при благоприятных обстоятель­ствах служить полезным целям. Переезд из Манхэттена, без всякого сомнения, снизил бы для меня уровень стресса. Мой опыт говорит мне, что ни об одном из моих корреспондентов, каким бы безумным он ни казался на первый взгляд, не ска­жешь, что он совершенно оторван от земли. Многие достигали на изумление хороших результатов при помощи кажущихся су­масшедшими средств. Сет Робертс с психологического факуль­тета Калифорнийского университета в Беркли предлагает тео­рию, связывающую некоторые виды депрессии с тем, что человек просыпается в одиночестве и ему может помочь гово­рящая голова, общением с которой в течение часа он должен начинать день.

У его пациентов есть видеозаписи типа ток- шоу, снятого одной камерой так, чтобы голова на экране была примерно вполовину натуральной величины. Они смотрят это на протяжении часа в самого утра, и многие из них чудесным образом чувствуют себя гораздо лучше. “Я бы никогда не поду­мал, что телевизор может стать моим лучшим другом”, — ска­зал мне один такой пациент. Ослабление чувства одиночества, даже в такой надуманной форме, может оказывать сильное взбадривающее воздействие.

У меня была серия встреч с одним человеком, которого я стал называть “некомпетентным мистиком”. Этот “терапевт” написал мне об используемой им энергетической терапии, и после довольно интенсивной переписки я пригласил его к себе, чтобы он продемонстрировал мне свою работу. Он был чрезвычайно любезен и явно исполнен самых благих намере­ний; после нескольких минут обсуждения мы принялись за дело. Он велел мне соединить большой и средний пальцы ле­вой руки, образовав букву “О”, и потом сделать такую же “О” на правой руке. Затем он велел сцепить эти две “О” вместе. По­том он велел мне произнести несколько фраз, утверждая, что когда я говорю правду, то мои пальцы смогут сопротивляться его попыткам расцепить их силой, а если лгу, то ослабнут и рас­цепятся. Мой благородный читатель может себе представить мое смущение, когда я сидел в своей гостиной, повторяя “Я се­бя ненавижу”, тогда как серьезно настроенный человек в голу­бом костюме тянул меня за руки. Чтобы описать последовав­шие за этим процедуры, нужны были бы страницы и страницы, но апогей наступил, когда он начал что-то читать надо мной и забыл текст.

— Секундочку, — сказал он, покопался в портфеле и нашел, что искал. — Вы хотите быть счастливы. Вы будете счастливы.

Я решил, что человек, неспособный запомнить эти две фра­зы, непременно должен быть большим олухом, и, применив некоторое усилие, выпроводил его из дома. С тех пор мне рас­сказывали из первых рук о гораздо более удачных опытах с энергетической терапией, и я должен принять за факт, что кому-то удается поменять “полярность тела” и достичь бла­женной любви к себе благодаря вдохновенному применению подобных методик.

Впрочем, я по-прежнему весьма скепти­чен, хотя и не сомневаюсь, что есть шарлатаны, гораздо более талантливо делающие себе презентации, чем мой гость.

Поскольку депрессия — циклическая болезнь, которая вступает в фазу ремиссии безо всякого лечения, то можно при­писать улучшение состояния любым настойчивым действи­ям — бесполезным или полезным. Я абсолютно убежден, что в области депрессии такой вещи, как плацебо, не существует. Если у тебя рак, и ты попробуешь какое-нибудь экзотическое лечение, и сочтешь, что тебе лучше, ты вполне можешь оши­биться. Если у тебя депрессия, и ты попробуешь какое-нибудь экзотическое лечение, и сочтешь, что тебе лучше, то тебе дей­ствительно лучше. Депрессия — болезнь мыслительных про­цессов и эмоций, и, если что-то изменяет твое мышление и эмоции в верном направлении, это по праву считается выздо­ровлением. Сказать по правде, лучшим средством от депрессии я считаю веру, которая сама по себе гораздо существеннее, чем то, во что веришь. Если вы всерьез и по-настоящему верите, что можете облегчить депрессию, стоя по часу каждый день на голове и выплевывая монетки, вполне вероятно, что такая ма­лоутешительная деятельность принесет вам огромную пользу.

Физические упражнения и диета играют важную роль в тече­нии болезней, связанных с расстройством психики, и я счи­таю, что довольно значительного контроля за их ходом можно достичь с помощью правильных режимов питания и поддер­жания физической формы. В число наиболее серьезных аль­тернативных средств я включаю множественную транскрани­альную магнитную стимуляцию (mTMS), использование света при сезонных психических расстройствах (SAD), нормализа­цию психического состояния и процессов мозга с помощью движения глаз (eye movement desensitization and reprocessing therapy, EMDR), лечебный массаж, курсы выживания, гипноз, лечение лишением сна, прием препаратов из растения зверо­бой, S-аденосилметионин (S-adenosylmethionine, SAM), гоме­опатию, китайское лечение травами, групповую терапию, группы поддержки и психохирургию.

Только книга бесконеч­ного объема могла бы описать все средства, когда-либо прино­сившие сносные результаты.

“Физические упражнения — первый шаг для всех моих па­циентов, — говорит Ричард А. Фридман из Пейн-Уитни. — Они взбадривают любого”. Я терпеть не могу физические упражне­ния, но, как только вытаскиваю себя из кровати, делаю заряд­ку или, если могу себя заставить, иду в спортзал. Когда я выхо­дил из депрессии, конкретные упражнения не имели большого значения; я выбирал самые легкие снаряды, типа бегущей дорожки. Чувство было такое, что упражнения помогали выго­нять депрессию у меня из крови, как будто помогали очистить­ся. “Это вполне объяснимо, — говорит Джеймс Уотсон, прези­дент компании Cold Spring Harbor Laboratory и один из ис­следователей ДНК. — Физические упражнения производят эндорфины. Эндорфины — это эндогенные морфины, и они приводят к превосходному самочувствию, если до этого было просто нормальное, и улучшают настроение, если оно было отвратительным. Надо поддерживать количество и активность эндорфинов — они, кроме того, стимулируют выработку ней­ромедиаторов, поэтому упражнения будут работать на повыше­ние их уровня”. Депрессия делает твое тело тяжелым и вялым, а тяжесть и вялость усугубляют депрессию. Если заставишь тело функционировать, насколько сумеешь, разум последует его примеру. Настоящая серьезная разминка — самая, пожа­луй, отвратительная идея, какую я только могу вообразить в депрессии, и делать ее — радости мало, но после нее я всегда чувствую себя в тысячу раз лучше. Упражнения снимают и бес­покойство: когда делаешь упражнения для пресса, нервная энергия расходуется, и это помогает сдерживать беспричинные страхи.

Ты есть то, что ты ешь; ты чувствуешь себя тем, что ты есть. Нельзя перевести депрессию в стадию ремиссии просто выбо­ром правильной пищи, но вызвать депрессию, если питаться неправильно, можно; кроме того, если тщательно следить за своим питанием, можно в какой-то мере предотвратить реци­дивы. Сахар и углеводы усиливают абсорбцию триптофана в мозге, что, в свою очередь, повышает уровень серотонина.

Ви­тамин В6, находящийся в зернах злаков и в моллюсках, важен для синтеза серотонина; низкое содержание витамина В6 мо­жет вызвать депрессию. Низкий холестерин связывают с деп­рессивными симптомами. Официальных данных нет, но ома­ры и шоколадный мусс могут сильно помочь в повышении состояния духа. “Превалировавший в XX веке акцент на здо­ровом питании, — говорит Уотсон, — возможно, создал нам нездоровую психологическую проблему”. Синтез дофамина тоже зависит от витаминов группы В, особенно В12 (содержит­ся в рыбе и молочных продуктах) и фолиевой кислоты (в теля­чьей печени и брокколи), а также от магния (в треске, скумб­рии и проросшей пшенице). Люди, склонные к депрессии, часто имеют пониженный уровень содержания цинка (им бо­гаты устрицы, эндивий, спаржа, индейка и редис), витамина В3 (яйца, пивные дрожжи и птица) и хрома — и все три исполь­зуются при лечении депрессии. Низкий уровень цинка особен­но тесно связывают с послеродовой депрессией, поскольку в самом конце беременности от будущей матери к младенцу пе­реходят все запасы цинка. Повышенное потребление цинка способно повышать настроение. Одна из популярных теорий утверждает, что средиземноморские народы меньше страдают депрессией, потому что потребляют много рыбьего жира, бо­гатого витаминами группы В, что повышает уровень содержа­ния жирных кислот класса омега-3. Свидетельства о благопри­ятном воздействии этих кислот на душевное состояние — самые убедительные из всех.

В то время как названные продукты питания могут быть действенны в предотвращении депрессии, другие могут ее вы­зывать. “У многих европейцев аллергия к пшенице, а у многих американцев — к кукурузе”, — говорит Вики Эджсон, автор книги “Врачеватель питанием” (The Food Doctor). Аллергия на какую-либо пищу может запускать развитие депрессии. “Са­мые обыкновенные вещества становятся токсинами для мозга, вызывая разного рода душевные недомогания”. У многих лю­дей развиваются симптомы депрессии как часть синдрома ис­тощения надпочечников, результата неумеренного употребле­ния сахара и углеводов. “Если уровень сахара у вас в крови постоянно скачет на протяжении дня между максимумом и ми­нимумом, — а это немедленная реакция на сласти и всякие чипсы, — это может вызвать проблемы со сном. Это уменьша­ет не только способность справляться с повседневностью, но и терпение и терпимость к людям. Люди с этим синдромом по­стоянно утомлены, у них пропадает сексуальная энергия, у них все болит. Стресс, который они причиняют своему организму, их разрушает”. У некоторых людей развиваются болезни же­лудка, которые ведут к общему спаду жизнедеятельности. “Люди в депрессии обманывают себя, предпочитая верить, что кофе служит главным поставщиком энергии, — говорит Эдж- сон, — тогда как он высасывает энергию и стимулирует беспо­койство”. Конечно, и алкоголь наносит организму существен­ный урон. “Иногда, — говорит Эджсон, — депрессия — это средство организма сообщить, что пора перестать злоупотреб­лять спиртным; это демонстрация того, насколько у тебя внут­ри все разваливается”.

Роберт Пост из NIMH работает с множественной транскрани­альной магнитной стимуляцией (multiple transcranial magnetic stimulation, mTMS), которая использует магнетизм для стиму­ляции обмена веществ, подобно ЭШТ, только менее интенсив­но. Современная техника позволяет фокусировать и кон­центрировать магнитное поле для интенсивной стимуляции конкретных областей мозга. Тогда как электрический заряд, чтобы проникнуть сквозь кожу и череп в мозг, должен быть до­статочно сильным, магнитные потоки проходят туда легко. Поэтому ЭШТ вызывает пароксизмы мозга, a mTMS нет. Пост полагает, что с развитием метода нейровизуализации[37] когда- нибудь удастся находить депрессивные точки мозга и точно направлять магнитную стимуляцию в эти области, индивидуа­лизируя лечение согласно конкретной форме болезни. Сама техника mTMS предоставляет огромные возможности локали­зации — магнитный поток можно фокусировать с большой точностью. “Иногда, — говорит Пост, — мы используем такую технику, когда на голову надевается колпак, похожий на старо­модную сушилку для волос. Он сканирует мозг, выделяет обла­сти замедления процессов обмена веществ и фокусирует на них магнитную стимуляцию. Полчаса — и вы уходите с вновь сба­лансированными обменными процессами”.

Норман Розенталь обнаружил сезонные аффективные рас­стройства (seasonal affective disorders, SAD), когда переехал из Южной Африки в США — у него появились циклы зимней ме­ланхолии. У многих людей бывают сезонные перепады настро­ения и развивается повторяющаяся зимняя депрессия; смена времен года — “перекрестный огонь между летом и зимой”, по выражению одного пациента — трудное время для всех. SAD отличается от простой нелюбви к холодным дням. Розенталь говорит, что люди были созданы так, чтобы приспосабливать­ся к сезонным изменениям, а искусственное освещение и ис­кусственные рамки современной жизни этого не позволяют. Когда дни становятся короче, многие люди уходят в себя, и “заставлять их функционировать на фоне свойственного им биологического выключения — формула депрессии. Как чув­ствовал бы себя впавший в спячку медведь, если бы вы захоте­ли, чтобы он всю зиму стоял на задних лапах и плясал в цирке?” Эксперименты показывают, что SAD поддается воздействию света, который влияет на секрецию мелатонина и, следователь­но, на нейромедиаторные системы. Свет стимулирует гипота­ламус, где расположены многие из центров, функциональные нарушения в которых наблюдаются при депрессии — центры сна, питания, температуры, сексуальности. Свет также влияет на синтез серотонина в сетчатке. В ясный день света в триста раз больше, чем в искусственно освещенной средней кварти­ре. Людям с SAD прописывают световую терапию — прожек­тор льет на вас ужасающее количество света. У меня прожектор вызывает легкое головокружение и, по-моему, дает излишнюю нагрузку на глаза, но я знаю людей, которые это очень любят.

Некоторые просто носят световые окуляры или надевающиеся на голову осветители. Есть свидетельства, что при ярком осве­щении — гораздо более ярком, чем обычное бытовое — повы­шается уровень серотонина в мозге. “Понаблюдайте, как люди с SAD вступают в осень, — они похожи на опадающие листья. Мы начинаем лечить их, освещая ярким светом, — и они ста­новятся подобны распускающимся тюльпанам”, — говорит Розенталь.

Терапия нормализации психического состояния и мозговых процессов с помощью движения глаз (eye movement desen­sitization and reprocessing EMDR) появилась в 1987 году как средство при расстройствах, вызванных посттравматическим стрессом. Методика немного отдает дешевым вкусом. Врач с разной скоростью передвигает руку из правой области вашего бокового зрения в левую, стимулируя поочередно оба глаза. Есть другой вариант: вы надеваете наушники, и вам поочеред­но стимулируют уши; и третий: в каждой руке вы держите ма­ленький вибратор, и они попеременно пульсируют. В процессе этих манипуляций вы проходите через психодинамический процесс вспоминания своей травмы и снова ее переживаете, а к концу сессии становитесь от нее свободны. В то время как другие методы терапии — например, психоанализ — соединяют в себе красивые теории и ограниченные результаты, у EMDR — дурацкие теории и отличные результаты. Сторонники этой те­рапии предполагают, что она, наверно, быстро стимулирует то правое, то левое полушария, перемещая хранящееся в памяти из одних отделов мозга в другие. Это представляется маловеро­ятным. Но что-то в этой пульсирующей стимуляции EMDR и вправду действует очень эффективно.

EMDR все чаще применяют при депрессии. Поскольку ме­тодика использует травматические воспоминания, ее чаще прописывают как средство при депрессии, возникшей на по­чве травмы, чем при других формах депрессии. В процессе моих изысканий для этой книги я испробовал всевозможные методики, в том числе и EMDR. Я был убежден, что это симпа­тичная, но не особенно эффективная система лечения, и был очень удивлен ее результатами. Мне говорили, что эта техника “ускоряет мозговые процессы”, но я не был готов к такой ин­тенсивности. Я надел наушники и начал вспоминать. На меня нахлынули невероятно мощные образы детства, я даже и не знал, что это содержится у меня в голове. Я мгновенно выстра­ивал ассоциации, мой разум работал быстрее, чем когда-либо. Я был прямо наэлектризован этими переживаниями; психоте­рапевт, осуществлявший сеансы, искусно провел меня по вся­кого рода забытым проблемам моего детства. Я не уверен, оказывает ли EMDR серьезное немедленное воздействие на депрессию, не вызванную одиночной травмой, но это было так интересно и так стимулировало, что я прошел весь курс из двадцати сеансов.

Дэвид Грэнд, опытный психоаналитик, ныне применяю­щий EMDR ко всем своим пациентам, рассказывает: “EMDR может помочь пациенту за шесть-двенадцать месяцев добить­ся того, чего не добьешься обычными средствами и за пять лет. Это не абстрактные рассуждения: я сравниваю свою работу с применением терапии EMDR и без нее. Активация минует эго и работает глубоко, быстро и непосредственно. EMDR — это не подход, как когнитивная терапия или психоанализ, это ин­струмент. Нельзя быть исключительно EMDR-терапевтом: сначала надо стать хорошим психотерапевтом, а потом приду­мывать, как подключать методику EMDR. EMDR отпугивает своей странностью, но я занимаюсь этим уже восемь лет и, зная то, что знаю теперь, никогда не вернусь к лечению без ее при­менения. Это было бы регрессом, просто возвратом к прими­тиву”. Я всегда выходил из кабинета EMDR-терапевта слегка обалдевшим (в хорошем смысле); то, что я узнал на этих сеан­сах, осталось со мной и обогатило мое сознание. Это мощный процесс, и я советую вам с ним ознакомиться.

В октябре 1999 года, в период сильного стресса, я ездил в Се- дону, штат Аризона, на четырехдневный курс массажа New Age. Вообще-то я довольно скептически отношусь к методам New Age, и потому с некоторым подозрением встретил “аналити­ка”, собиравшегося проводить мой первый сеанс: она разло­жила по комнате кристаллы и стала рассказывать мне о своих снах. Я не убежден, что глубокий внутренний мир — автомати­ческий результат распыления по твоему телу масел сначала из священного каньона Чако, а потом с Тибета, и я не знаю, дей­ствительно ли нить розовых кварцевых бусин, которой она за­весила, как четками, мои глаза, соединялась с моими чакрами; не верю я и в то, что глубокомысленные напевы на санскрите, наполнявшие комнату, оказывали на меня действие, подобное действию антидепрессантов. Впрочем, проведя четыре дня на роскошном курорте, в нежных руках прекрасных женщин, так много для меня делавших, я уезжал в великолепном душевном состоянии. Последний сеанс — сакральный массаж черепа — имел, похоже, самый благодатный эффект: удивительная без­мятежность снизошла на меня и не уходила несколько дней. Я считаю, что массаж, заново пробуждающий тело, которое депрессия отрезала от разума, может быть полезной составля­ющей лечения. Не думаю, что испытанное мною в Седоне сде­лало бы хоть что-нибудь для человека в бездне тяжелой деп­рессии, но как техника настройки это было великолепно. Теоретик Роджер Каллахан пытается соединить прикладную кинезиологию[38] с традиционной китайской медициной. Кал­лахан исходит из того, что изменения происходят сначала на клеточном уровне, затем — на химическом, затем на нейрофи­зиологическом и только потом на когнитивном. Мы работаем, говорит он, в обратном направлении — сначала пытаемся ис­править когнитивное, а потом нейрофизиологическое; он на­чинает с таинственной реальности мышечных реакций. У него много последователей. Мне их практика представляется шар­латанством, но сама идея начинать с физического уровня выг­лядит довольно разумно. Депрессия — недуг телесный, и фи­зическое воздействие помогает с ним бороться.

Во время Второй мировой войны многим британским солда­там приходилось подолгу дрейфовать по Атлантике на своих выведенных из строя кораблях. Высокий процент выживаемо­сти продемонстрировали не самые молодые и сильные, но са­мые опытные, у которых часто обнаруживалась крепость духа, превозмогавшая телесные слабости. Педагог Курт Хан решил, что такой крепости надо учиться, и основал организацию “Рас­ширяя границы” (Outward Bound), ныне крупную конфедера­цию ассоциаций, разбросанных по всему миру. Организуя вы­лазки на дикую природу, “Расширяя границы” старается при­держиваться сформулированных Ханом задач: “Я считаю главной задачей образования воспитание следующих качеств: предприимчивой любознательности, непобедимого духа, целе­устремленности, готовности к разумному самопожертвованию и, превыше всего, сострадания”. Летом 2000 года я отправился в экспедицию со “Школой острова Ураганов”, одной из орга­низаций в структуре “Расширяя границы”, на побережье шта­та Мен. В состоянии депрессии я не смог бы участвовать ни в каких подобных мероприятиях, но сейчас это укрепляло во мне противостоящие ей силы. Режим дня там был строгий, даже суровый, но это было приятно: начинаешь чувствовать связь своей жизни с естественными процессами окружающего мира. Это чувство, вселяющее уверенность: ты занимаешь свое мес­то в круговороте вечности. Мы выходили в море на байдарках, испытывая целый день мышечные нагрузки. Обычно мы вста­вали часа в четыре утра, пробегали милю, затем поднимались на уступ метрах в девяти над морем и прыгали в холодную воду. Потом снимали лагерь, укладывали вещи в байдарки — двух­местные, до семи метров длиной — и несли их к морю. Мы про­плывали миль пять против приливной волны (делая чуть более мили в час), находили место для стоянки и там отдыхали, гото­вили и завтракали. После этого мы снова забирались в лодки, снова гребли и еще миль через пять находили место для ночле­га. После обеда мы практиковались в “спасении на водах”: пе­реворачивали свои байдарки, под водой освобождались от тя­нущего на дно снаряжения, переворачивали байдарки обратно и взбирались в них. Затем каждый находил себе отдельное мес­то для ночлега, где проводил ночь, имея при себе спальный мешок, бутылку с водой, кусок брезента и веревку. К счастью, погода стояла ясная, но, падай на нас даже ледяная крупа, все было бы точно также. У нас были замечательные инструктора, истинные сыны земли, казавшиеся способными выжить в лю­бой ситуации, бесконечно сильные и иногда даже мудрые. Бла­годаря их тактичной помощи, в этом близком контакте с дикой природой мы обрели некую часть их удивительных навыков.

Иногда я жалел, что поехал; то, что я согласился совершен­но лишить себя жизненных удобств, казалось мне признаком окончательного помешательства. Однако я чувствовал, что вновь вхожу в контакт с чем-то глубоким. Внедряться на необ­житые пространства природы, пусть даже на фиберглассовой байдарке, — в этом есть вкус триумфа. Хорошо действует ритм гребли; свет и волны как будто выравнивают приток крови к сердцу, и грусть развеивается. “Расширяя границы” во мно­гом напомнило мне психоанализ: это был процесс самораскры­тия, расширяющий ощущаемые ограничения твоего Я. В этом отношении замысел его основателя осуществлялся. “Уверен­ность в себе, — писал Хан, развивая мысль Ницше, — можно иметь и без самопознания, но тогда она строится на невеже­стве и растает перед лицом жизненных тягот. Самопознание есть конечный продукт преодоления огромных испытаний, когда разум заставляет тело выполнять кажущееся невыполни­мым, когда сила и мужество мобилизуются до необычайных пределов ради чего-то, обитающего вне Я, — принципа, изну­рительной задачи, другой человеческой жизни”. Итак, между атаками депрессии необходимо делать нечто, что разовьет уп­ругость и позволит выжить, когда отчаяние вновь постучится в дверь, — так мы делаем по утрам зарядку, чтобы держать свое тело в форме. Я не стану предлагать участие в “Расширяя гра­ницы” вместо психотерапии, но как вспомогательное средство оно может действовать сильно; и, если смотреть в целом, раду­ет своей красотой. Депрессия отрезает тебя от твоих корней. Она может быть подобной свинцу, но может быть как гелий, потому что при ней ничто не удерживает тебя на земле. “Рас­ширяя границы” стало для меня дорогой к свойственной при­роде укорененности, и после участия в экспедиции я чувствую в себе и гордость, и уверенность.

Гипноз, как и ЕМОЯ, — инструмент, который можно исполь­зовать в лечении, а не само лечение. С помощью гипноза воз­можно перенести пациента к его ранним переживаниям и по­мочь ему заново пережить их так, чтобы прийти к какому-то разрешению. В своей книге по использованию гипноза при депрессии Майкл Япко пишет, что гипноз работает лучше все­го тогда, когда личное восприятие некоего опыта представля­ется источником депрессии и может быть заменено на более позитивное. Гипноз также используется для того, чтобы вы­звать в воображении пациента образы светлого будущего, ожи­дание которого может приподнять его над нынешним уныни­ем и тем самым сделать это будущее возможным. И уж во вся­ком случае, гипноз полезен для преодоления негативного об­раза мыслей и поведения.

Один из основных симптомов депрессии — нарушение струк­туры сна; по-настоящему депрессивные люди могут напрочь лишаться глубокого сна и проводить много времени в постели, не получая отдыха. Из-за одной ли депрессии человек спит не­правильно, или он погружается в депрессию отчасти из-за не­правильного сна? “Скорбь, которая может вести к депрессии, нарушает сон одним способом; влюбленность, которая может вести к мании, другим”, — замечает Томас Вер из NIMH. И не страдающие депрессией люди, бывает, просыпаются слишком рано со зловещим ощущением ужаса; это состояние страха и безнадежности, обычно быстро проходящее, может быть са­мым близким к депрессии состоянием, какое только испыты­вают здоровые люди. Почти все страдающие депрессией чув­ствуют себя хуже по утрам и лучше в течение дня. Томас Вер провел ряд экспериментов, показавших, что можно снять не­которые симптомы депрессии с помощью контролируемой бессонницы. Это не долгосрочная лечебная система, но ее можно применить к людям, ожидающим, когда начнут дей­ствовать антидепрессанты. “Не давая человеку заснуть, про­длеваешь дневное улучшение самочувствия. Хотя депрессив­ные люди стремятся уснуть и забыться, депрессия возобновля­ется и обостряется именно во сне. Что это за особенный бес, который приходит по ночам и приводит к таким метаморфо­зам?” — спрашивает Вер.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд писал в “Обвале” (The Crack- Up): “В три часа ночи забытый сверток приобретает такую же важность, как смертный приговор, — а в подлинно темной ночи души всегда три часа ночи, день за днем”. Этот “трехча­совой бес” посещал и меня. Когда я нахожусь в депрессии, то действительно чувствую постепенный подъем на протяжении дня, и, хотя быстро устаю, поздняя ночь для меня — самый функциональный период; право, если бы я мог выбирать свое настроение, я всегда бы жил в том состоянии духа, в котором бываю в полночь. Исследований в этой области мало, потому что тут нечего патентовать, но есть некоторые указания на то, что механизмы сложны и зависят от того, когда именно спишь, в какой стадии сна находишься, когда просыпаешься, и от ряда других специфических факторов. Сон — главный и решающий фактор, определяющий волнообразные ритмы различных фун­кций организма, и изменение сна нарушает временные зако­номерности работы нейромедиаторов и желез внутренней сек­реции. Но хотя мы умеем идентифицировать многое из того, что происходит во время сна, и можем наблюдать эмоциональ­ный спад, вызываемый им, но прямой корреляции не знаем. Гормон выработки секрета щитовидной железы во время сна понижается; не это ли вызывает эмоциональный спад? Содер­жание норэпинефрина и серотонина снижается, а ацетилхолин повышается. Есть теории, что бессонница повышает содержа­ние дофамина; одна серия экспериментов заставляет предпо­лагать, что выработку дофамина стимулирует моргание, и, сле­довательно, долгое время, проведенное с закрытыми глазами, снижает его уровень.

Ясно, что совершенно лишить человека сна невозможно, но можно не допускать погружения в позднюю стадию сна с быс­трым движением глаз (парадоксального сна) и будить его, ког­да она наступает, — это может быть прекрасным способом дер­жать депрессию на поводке. Я сам пробовал этот метод, и он работает. Во время депрессии всегда очень хочется вздремнуть, но это действует негативно и может погубить все достигнутое в бодрствовании. Профессор Фрайбургского университета М. Бергер применял так называемый “сдвинутый” сон, когда пациентов укладывают спать в пять часов вечера и будят перед полуночью. Подобные меры могут оказывать благоприятное воздействие, хотя никто не понимает почему. “Эти методы ле­чения выглядят несколько дико, — признает Томас Вер. — Но представьте себе, что я кому-нибудь говорю: “Я хочу присое­динить к вашей голове провода, пропустить через ваш мозг электрический ток и вызвать судороги, поскольку полагаю, что это может помочь вам в лечении депрессии”, — если бы это не было широко распространенной практикой, добиться от паци­ента согласия было бы очень трудно”.

Майкл Тейс, сотрудник Питсбургского университета, заме­тил, что многие депрессивные люди значительно сокращают время сна, а бессонница во время депрессии — предвестник суицидальных настроений. Но и у тех, кто может спать, каче­ство сна во время депрессии существенно меняется. У депрес­сивных людей часто снижена эффективность сна; они редко входят в фазу глубокого дельта-сна, который, как считается, вызывает у человека чувство, что он хорошо отдохнул и вос­становил силы. У них может быть много кратких периодов па­радоксального сна вместо менее многочисленных, но более продолжительных, характерных для здорового человека. По­скольку парадоксальный сон можно назвать легким бодрство­ванием, эти повторяющиеся периоды способствуют не отдыху, а изнеможению. Большинство антидепрессантов сокращают парадоксальный сон, хотя не обязательно повышают общее его качество. Является ли это частью механизма их действия, ска­зать трудно. Тейс заметил, что депрессивные люди с нормаль­ным сном более отзывчивы к психотерапии, а люди с аномали­ями сна чаще требуют медикаментозного лечения.

Хотя сон во время депрессии подавляет человека, но и хро­ническое недосыпание может быть тем, что включает депрес­сию. Со времени изобретения телевидения средняя продол­жительность ночного сна сократилась на два часа. Может ли. рост уровня депрессивности в обществе в целом быть отчасти следствием сокращения сна? Конечно, проблема здесь фунда­ментальная: мы не только не знаем многого о депрессии, но не знаем и того, для чего вообще нужен сон. Все прочие систе­мы организма тоже можно привязать сюда так, что это будет выглядеть продуктивно. Холод может оказывать на человека такое же воздействие, как и бессонница. Олень карибу, про­стаивающий без движения всю суровую ночь северной зимы, прежде чем снова начать двигаться с началом весны, находится в арктической “отключке”, которая выглядит очень похоже на человеческую депрессию. Холод вызывает у живот­ных, по крайней мере у некоторых, общий спад жизнедеятель­ности.

Зверобой — привлекательный на вид кустарник, цветущий около Иванова дня (24 июня). Его целебные качества извест­ны по меньшей мере со времен Плиния-старшего (I в. н.э.), который принимал его от расстройства мочевого пузыря.

В XIII веке считалось, что он отпугивает дьявола. В наше вре­мя в США зверобой продается в виде экстракта, порошка, тра­вяного чая, настойки и используется в качестве ингредиента всего на свете — от “коктейлей здоровья” до пищевых доба­вок. В Северной Европе это настоящий крик моды. Поскольку для исследований природных веществ нет серьезных финан­совых стимулов — ведь патентовать там нечего, — то под­контрольных изучений зверобоя проводилось сравнительно немного, хотя какие-то спонсированные правительством ис­следования в настоящее время все же ведутся. Зверобой, бе­зусловно, работает, он снимает и беспокойство, и депрессию. Что совсем не ясно — это к£к именно он работает; собственно говоря, не ясно даже и то, какое из множества биологически активных веществ, содержащихся в растении, выполняет эту работу. Вещество, о котором больше всего известно, называет­ся гиперикум[39], и в лекарственном экстракте его содержится около 0,3%. Похоже, что зверобой способен ингибировать об­ратный захват всех трех нейромедиаторов. Считается, что он снижает выработку интерлевкина-6, белка, связанного с им­мунной реакцией организма, чрезмерные количества которого ухудшают общее самочувствие.

Гуру натуропатии Эндрю Вайль утверждает, что экстракты этого растения эффективны потому, что воздействуют на не­сколько систем. На его взгляд, много действенных реагентов, работающих сообща, действуют лучше, чем искусственные сверхактивные препараты, хотя действительно ли эти реаген­ты помогают друг другу и как именно — относится к области догадок. Он прославляет “неочищенность” целебных свойств растения, то есть то, что оно воздействует на несколько систем организма несколькими путями. Научных подтверждений у его теорий мало, зато в ней есть известное концептуальное очаро­вание. Большинство людей, принимающих зверобой, делают это не по причине его терапевтической “неочищенности”. Скорее, их выбор диктуется не разумом, а чувством — лучше принимать растение, чем синтезированное вещество. Рыноч­ные стратегии продавцов зверобоя эксплуатируют это преду­беждение. Одно время на рекламе в лондонской подземке блондинка с выражением безмятежного счастья на лице назы­валась “Кира, солнечная девушка”, в которой возвышенное состояние духа поддерживают “нежно высушенные листья” и “веселенькие желтые цветки” зверобоя. То, что подразуме­вается в этой нелепой рекламе — как будто нежное высушива­ние или желтый цвет имеют хоть какое-то отношение к целеб­ности растения, — отражает глупость того подхода, который, в частности, сделал зверобой столь популярным. Вряд ли есть что-нибудь “естественное” в регулярном приеме зверобоя в указываемых количествах. То, что Бог вложил некую конфигу­рацию молекул в растение, а разрабатывать другую предоста­вил людям и их науке, вряд ли оправдывает предпочтение пер­вого над вторым. Нет ничего особенно привлекательного в “естественном” заболевании типа воспаления легких, в “ес­тественном” веществе типа мышьяка или “естественном” яв­лении типа дупла в зубе. Хорошо бы помнить, что многие есте­ственные вещества крайне токсичны.

Я уже отмечал, что у некоторых людей проявляется отрица­тельная реакция на SSRI. Стоит отметить также, что и зверобой, при всей естественности его дикого произрастания на лужайках, не столь уж невинен. Контроль за продажей естественных субстан­ций весьма слаб, так что нет уверенности, что количество актив­ных ингредиентов, которые вы принимаете, не колеблется от таб­летки к таблетке, а их взаимодействие с другими лекарствами вполне может оказаться опасным. Например, зверобой может сни­зить эффективность оральных контрацептивов, препаратов для снижения холестерина, бета-блокаторов, блокаторов кальциевых каналов, применяемых при высоком артериальном давлении и коронарных заболеваниях, и ингибиторов протеазы при ВИЧ- инфекции. На мой личный взгляд, ничего плохого в зверобое нет, но и особенно хорошего тоже. Он менее изучен, препараты из него меньше подвергаются государственному контролю, он более хру­пок, чем синтетические молекулы, да и принимают его обычно на менее регулярной основе, чем прозак.

В пылу поисков “естественных” лекарственных средств иссле­дователи выкопали еще одно целебное вещество под названи­ем S-аденосилметионин, сокращенно SAM. В то время как зве­робой является психологической панацеей на севере Европы,

SAM — самое популярное средство на юге, с большим числом почитателей в Италии. Как и зверобой, он не контролируется и продается в магазинах здорового питания в виде маленьких белых таблеток. SAM в отличие от зверобоя не происходит из миленьких желтых цветков, а находится в человеческом орга­низме. Содержание его колеблется в зависимости от пола и возраста. SAM присутствует в организме повсюду и включен во многие химические функции. Хотя у депрессивных людей содержание SAM не понижено, исследования этого вещества в качестве потенциального антидепрессанта обнадеживают. SAM последовательно побеждает плацебо в устранении деп­рессивных симптомов и выглядит как минимум столь же эф­фективным, как трициклические антидепрессанты, к которым его и приравнивают. Однако многие из исследований этого препарата не были методически безупречны, и на их результа­ты нельзя полностью полагаться. У SAM нет длинного катало­га побочных эффектов, но у пациентов с биполярным рас­стройством он может включить манию. Кажется, ни у кого нет ни малейшего представления о том, каким образом может дей­ствовать SAM. Он участвует в метаболизме нейромедиаторов, а долговременное применение SAM на животных повышает у них содержание нейромедиаторов. Особенно он активизирует дофамин и серотонин. Недостаток SAM связывают с недоста­точным метилированием, что приводит к стрессу организма в целом. У пожилых людей наблюдается тенденция к понижен­ному содержанию SAM, и некоторые исследователи предпола­гают связь этого дефицита со сниженной функцией стареюще­го мозга. Предлагалось много объяснений явной эффективно­сти SAM, но свидетельств в поддержку хотя бы одного из них практически нет.

Гомеопатию иногда используют против депрессии: больным дают микроскопические дозы тех самых веществ, которые в больших количествах могут вызывать у здоровых людей деп­рессивные симптомы. Против депрессии могут быть исполь­зованы многие формы незападной медицины. Одна женщина, всю жизнь боровшаяся с депрессией и получавшая мало помо­щи от антидепрессантов, в шестьдесят лет выяснила, что Ци­гун, китайская система дыхания и телесных упражнений, спо­собна совершенно устранить ее проблему. Иглоукалывание, приобретающее на Западе все большее число сторонников, — американцы ныне тратят на него 500 миллионов долларов в год, — тоже оказывает на некоторых поразительное воздей­ствие. NIMH признает, что иглоукалывание может изменять химию мозга. Китайское траволечение представляется менее надежным, но некоторые достигли огромных сдвигов в состо­янии сознания именно благодаря травам.

Многие из использующих альтернативные методы уже испро­бовали традиционные. Одни предпочитают альтернативные, тогда как другие ищут дополнений к общепринятым средствам. Кто-то принципиально тянется к средствам исцеления, кото­рые меньше вмешиваются в организм, чем лекарства или ЭШТ. Избегать психотерапии по меньшей мере наивно, а вот найти свой вариант разговорной терапии или сочетать ее с нетради­ционными формами лечения для некоторых людей может ока­заться предпочтительнее, чем посещение психофармакотера­певта и поглощение химических соединений, о которых мы все еще знаем опасно мало.

Среди тех моих знакомых, кто прошел через гомеопатичес­кое лечение, моим особо высоким уважением пользуется Кло- дия Уивер. Клодия Уивер — всегда Клодия Уивер. Некоторые люди меняются с ситуацией и становятся отражением тех, с кем находятся в диалоге, но у Клодии Уивер особая смесь пря­моты и эксцентричности, которую не одолеть никому. С ней может быть непросто, но и в высшей степени приятно. С Кло- дией Уивер ты знаешь, на каком ты свете, — не то, чтобы она невежлива, ибо у нее безукоризненные манеры, но потому, что ей абсолютно неинтересно скрывать свое сущностное Я. И дей­ствительно, она словно швыряет тебе под ноги свою индиви­дуальность, как перчатку: ты можешь оказаться достойным вызова и по-человечески ее полюбить или решить, что это че­ресчур, и тогда — милости просим, ступайте своей дорогой. Узнавая ее лучше, подпадаешь под очарование ее своеобразно­го ума. Основательность ее натуры сопровождают верность и безмерная честность. Она человек высокой нравственности. “Конечно, у меня есть свои странности, и я даже стала ими гор­диться, — говорит она, — потому что не могла понять, как мож­но без них жить. Я всегда была очень своеобразная и своеволь­ная”.

Когда я познакомился с Клодией Уивер, ей было около тридцати; она пользовалась гомеопатией в порядке общего ухода за организмом, так как страдала аллергией и экземой, имела проблемы с пищеварением и прочие неприятности со здоровьем. Одновременно с приемом лекарств она изменила режим питания. Она постоянно носила с собой примерно тридцать шесть склянок с разнообразными веществами разной силы воздействия в форме таблеток (и еще пятьдесят держала дома), несколько масел и ведический чай. Все это она прини­мала по головокружительно сложной схеме, одни таблетки проглатывая целиком, другие размалывая и растворяя, приме­няя какие-то мази наружно. За полгода до этого она навсегда отказалась от лекарств, на которые полагалась с шестнадцати лет; у нее были проблемы с наркотическими веществами, и она созрела для чего-то нового. Как случалось и раньше, когда Клодия прекращала прием препаратов, она испытала времен­ный подъем и затем начала скатываться вниз. Какое-то время она пробовала зверобой, но безрезультатно. Гомеопатические средства остановили ее на грани катастрофы и вроде бы рабо­тали довольно эффективно.

Ее гомеопат, которого она в глаза не видела, жил в Санта- Фе, где лечил ее подругу, добиваясь замечательных результа­тов. Она звонила ему почти каждый день, чтобы поговорить о своем самочувствии, и он задавал ей разнообразные вопро­сы — например, “Язык обложен?” или “Нет ощущения, что течет из ушей?” — на основании которых прописывал сред­ства, обычно около шести пилюль в день. Организм, говаривал он, как оркестр, а лекарства — как камертон. Клодия привер­жена ритуалу, и мне кажется, что ее в какой-то мере убедила сама сложность этого режима. Ей нравились все эти бутылоч­ки и консультации, и строгая последовательность всего про­цесса. Ей нравилось, что там есть и чистые элементы — сера, золото, мышьяк, — и экзотические соединения и смеси — бел­ладонна, рвотный орех, черная жидкость кальмара. Сосредо­точиваясь на лечении, она отвлекалась от болезни. Обычно ее гомеопат умел справляться с острой ситуацией, даже если не мог изменить лежащие в ее основе перепады в состоянии духа.

Клодия всю жизнь всматривалась в свою депрессию и под­держивала в отношении нее особую дисциплину. “Мне очень трудно помнить хорошее, когда я в депрессии. Я без конца про­кручиваю в памяти все плохое, что мне делали — я злопамятна, как слон, — и как я переживала обиду, и стыд, и неловкость, и все это накручивается и становится хуже, чем было на самом деле, это точно. Вот только подумаю о чем-нибудь таком и сра­зу всплывает еще десяток эпизодов, и за ними еще два. Я хожу в группу альтернативной духовности, и там мне велели запи­сать все плохое, что мешает моей жизни, и это заняло двадцать страниц; а потом велели записать хорошее, и я не могла приду­мать ничего хорошего, что могла бы сказать о себе. И еще меня возбуждают вещи темные, Аушвиц, например, или авиакатаст­рофы, и я не могу перестать воображать свою смерть в какой- нибудь такой ситуации. Мой гомеопат обычно придумывает, что прописать от такого маниакального страха катастрофы.

Я — очень опытный человек в отношении себя. В следую­щем месяце исполнится уже двадцать девять лет, как я себя знаю. И я знаю, что сегодня могу рассказать вам одну связ­ную историю, а завтра это будет совершенно другая, не менее связная история. Моя реальность меняется с настроением. Сегодня я могу вам рассказывать, какая у меня ужасная деп­рессия и как она меня всю жизнь терзает, а завтра, если она окажется немного под контролем, я могу сообщить, что все просто прекрасно. Я стараюсь думать о счастливых моментах. Я стараюсь что-нибудь делать, чтобы не копаться в себе, по­тому что это быстро приводит к депрессии. В депрессии я сты­жусь всего, что во мне есть. Я не могу сжиться с мыслью, что все прочие, пожалуй, тоже люди и способны испытывать раз­ные эмоциональные состояния. У меня унизительные сны; даже во сне я не могу убежать от этого ужасающего, давящего чувства угнетенности, безнадежности жизни. Надежда умира­ет первой”.

Клодию Уивер угнетала неуступчивость родителей: “Они хотели, чтобы я была счастлива, — но только на их манер”. Уже в детстве “я пребывала в собственном мире. Я ощущала себя другой, отдельной: маленькой, ничего не значащей, затерян­ной в своих мыслях, почти не осознающей других людей. Вы­ходя во двор, я просто слонялась там, ничего не замечая”. Род­ные на все это только “поджимали губы”. В третьем классе она начала сдавать физически. “Я ненавидела, когда меня трогали, целовали и обнимали, даже мои родные. В школе я все время была страшно утомленная. Помню, учителя говорили: “Кло- дия, подними голову с парты”. И никто ничего не заподозрил. Вспоминаю, как я могла прийти в спортзал и уснуть прямо на батарее. Я ненавидела школу; у меня не было ощущения, что у меня есть друзья. Любое сказанное мне слово могло меня обидеть, и действительно обижало. Я помню, как в шестом или седьмом классе ходила по коридору и не ощущала никакого интереса к чему бы то ни было. Мои детские воспоминания очень горькие, хотя временами я чувствовала странную гор­дость за свое отличие от остального мира. Депрессия? Она была всегда; просто ее назвали не сразу. Я росла в очень любя­щей семье, но им и в голову не приходило — как и большин­ству родителей того поколения, — что у их ребенка может быть расстройство душевного состояния”.

Истинным наслаждением была для нее верховая езда, к ко­торой она проявляла очевидные способности. Родители купи­ли ей пони. “Езда верхом сообщала мне уверенность в себе, приносила радость, открывала единственное окно надежды. У меня хорошо получалось, это признавали другие, и я любила этого пони. Мы сработались как команда и относились друг к другу по-партнерски. Он, похоже, знал, что нужен мне. Это избавляло меня от тоски”.

В десятом классе Клодия училась в интернате; после конф­ликта с тренером по вопросам техники верховой езды она заб­росила спорт. Родителям девушка сказала, чтобы они продали пони; у нее не было сил на нем ездить. Этот первый семестр в интернате стал временем обращения, как она теперь это по­нимает, к духовным вопросам: “Зачем я здесь? Какова моя ис­тинная цель?” Соседка по комнате, с которой она делилась не­которыми из таких вопросов, незамедлительно сообщила о них школьному начальству, передав вырванные из контекста от­рывки разговора. Начальство решило, что Клодия суицидаль- на, и тут же отправило ее домой. “Это было дико неловко. Мне было очень стыдно, и я больше не ощущала в себе желания быть частью чего бы то ни было. Жить с этим было очень тяже­ло. Окружающие могли быстро об этом забыть, а я не сумела”.

В тот год, по-прежнему в состоянии сильного потрясения, она начала сама себя резать — она называет это “совершенно непривлекательной альтернативной формой анорексии”[40]. У нее был такой трюк: она делала надрез и сжимала кожу, не по­зволяя ему кровоточить, а потом раздвигала, чтобы текла кровь. Порезы были тоненькие и не оставляли шрамов. Она знала в школе нескольких девочек, которые тоже резали себя — “наше­го полку прибыло, и немало”. Это продолжалось и потом, очень нерегулярно; время от времени она резалась в колледже, и уже ближе к тридцати порезала левую руку в нескольких ме­стах и живот. “Это не крик о помощи, — говорит она. — Ты ощущаешь душевную боль и хочешь от нее убежать. И тут тебе на глаза попадается нож, и ты думаешь: какой он острый и гладкий, а что если я вот здесь надавлю... ты прямо очарована этим ножом”. Соседка по комнате увидела порезы и снова по­жаловалась. “Тогда они сказали, что я определенно суицидаль- на, и это меня совершенно выбило из колеи. У меня зубы сту­чали — так я психовала”. Ее снова отправили домой с наказом показаться психиатру. Клодия пошла к психиатру, и тот ска­зал, что на самом деле она — вполне нормальна, а соседка по комнате и школьное начальство сами чокнутые. “Он понял, что я не собираюсь кончать с собой, а только прощупываю гра­ницы, кто я такая и куда направляюсь”. Через несколько дней она вернулась в школу, но в безопасности себя не ощущала, и у нее начали развиваться симптомы острой депрессии. “Я чув­ствовала себя все более утомленной, все дольше и дольше спа­ла, все меньше и меньше делала, и все больше старалась оста­ваться одна — я была совершенно несчастна. Рассказывать об этом никому не хотелось”.

Скоро Клодия спала уже по четырнадцать часов в сутки. “Я просыпалась посреди ночи, шла в ванную и там занималась, и все считали это совершенной нелепицей. Ко мне стучались и интересовались, чем это я там занята. Я отвечала: “Уроки де­лаю”, и они спрашивали: “А почему именно здесь?” Тогда я говорила: “Мне так хочется, ясно?” а они опять задавали воп­рос: “Почему не в комнате отдыха?” Но если пойти туда, то придется с кем-нибудь общаться, а именно этого я и избега­ла”. К концу года она практически перестала есть обычную пищу. “Я съедала в день семь, восемь плиток шоколада, пото­му что этого мне хватало, и я не должна была ходить в столо­вую. Ведь если бы я туда пошла, меня стали бы спрашивать: “Как дела?” — а на этот вопрос мне совсем не хотелось отве­чать. Я держалась за занятия и окончила учебный год, потому что, оставаясь на виду, была более незаметна. Если бы я слегла, из школы начали бы звонить родителям, пришлось бы объяс­няться, и я не смогла бы пережить это всеобщее внимание. Я и не подумала позвонить родителям и сказать, что хочу до­мой: считала, что нахожусь в ловушке. Я словно была в какой- то дымке и не могла видеть дальше двух метров, — а даже мама была от меня в трех. Я страшно стыдилась своей депрессии, и мне казалось, что все другие могут говорить обо мне только гадости. Мне было неловко ходить в туалет даже одной, а в об­щественном туалете у меня были бы серьезные трудности. Но я не могла выносить себя и в одиночестве. Я не чувствовала себя достойной быть человеческим существом, даже в таком простом деле. Было ощущение, что кто-то может знать, чтб именно я сейчас делаю, и становилось стыдно. Это было неве­роятно мучительно”.

Лето после десятого класса было трудным. На фоне стресса у нее развилась экзема, которая преследует ее и поныне. “На­ходиться с людьми было для меня самым мучительным делом, какое только можно вообразить. Даже просто разговаривать было трудно. Я избегала всего на свете, и в основном лежала в постели с закрытыми шторами. Свет причинял мне боль”. Тем летом Клодия наконец начала принимать лекарства — имипра- мин. Окружающие заметили стабильное улучшение, и “к кон­цу лета я набрала достаточно энергии, чтобы съездить с мамой в Нью-Йорк за покупками и вернуться домой. Это было самое интересное и наполненное энергией из всего, чем я занима­лась тем летом”. Кроме того, она сблизилась со своим психо­терапевтом, который так и остался ее близким другом.

Осенью Клодия перешла в другую школу. Здесь ей отвели отдельную комнату, что пошло ей на пользу. Люди ей нрави­лись, а лекарства поддерживали настроение. Она чувствовала, что летом ее родственники наконец восприняли ее состояние духа как реальную проблему и это очень помогало. Она стала много работать и заниматься внеклассной деятельностью. В выпускном классе ее назначили старостой, а затем приняли в Принстон.

В Принстоне Клодия нашла для себя многие из стратегий выживания, которым предстояло помогать ей всю жизнь. При всей своей крайней замкнутости ей было трудно одной, и она решила проблему ночной изоляции так: шестеро друзей по оче­реди укладывали ее спать. Часто они оставались ночевать в ее постели; она еще не была сексуально активна, и друзья уважа­ли ее границы. Они просто составляли ей компанию. “Спать с людьми и чувствовать эту близость, прижиматься к кому-то — это стало для меня настоящим антидепрессантом. Ради того, чтобы только к кому-то прижаться, я откажусь от секса и от еды. Перестану ходить в кино. Пожертвую работой. Я отдам все, разве что оставлю потребность спать и ходить в туалет, что­бы только быть в безопасном окружении, где можно к кому-то прижаться. Честно говоря, я не удивлюсь, если это стимулиру­ет какие-то химические реакции в мозге”. Чтобы сделать сле­дующий шаг в физической близости, Клодии понадобилось некоторое время. “Я всегда стыдилась своей наготы; не думаю, что когда-либо примерила купальник без того, чтобы получить шок. Я не была из числа тех, кто слишком рано начинает поло­вую жизнь. Меня долго убеждали, что секс — это нормально. Но я так не думала. Годами я считала, что это вообще не для меня. Это как 7UP: никогда его не пила и никогда не буду. Но в конце концов я изменила свое мнение”.

Зимой на первом курсе она попробовала отказаться от ле­карств. “Имипрамин, который я пила, всегда давал мне побоч­ные эффекты в самое неподходящее время. Например, надо делать доклад перед полной аудиторией, а у меня такая сухость во рту, что я не могу ворочать языком”. Она быстро вновь по­грузилась в депрессию. “Я снова не могла выходить, чтобы по­есть, — объясняет она, — и моему другу пришлось каждый ве­чер готовить мне ужин и кормить меня. Он кормил меня восемь недель, и всегда в своей комнате, чтобы мне не приходилось есть при посторонних. Желание жить без лекарств присутству­ет всегда, и, когда находишься в подобном настроении, не ви­дишь, насколько все плохо”. Наконец друзья уговорили ее вер­нуться к лекарствам. В то лето Клодия каталась на водных лы­жах, и однажды к ней подплыл дельфин и долго плыл рядом. “За всю свою жизнь я никогда не чувствовала присутствие Бога настолько близко. Я знала, что не одна, — кто-то был рядом со мной”. Она почувствовала такой подъем, что вновь забросила лекарства.

Через полгода ей пришлось к ним вернуться.

В конце третьего курса Клодия начала принимать прозак, и он хорошо работал, если не считать того, что убивал некото­рые аспекты ее внутреннего Я. Так она прожила около восьми лет. “Я принимаю лекарства, а потом начинаю думать, что я в порядке и они мне больше не нужны, и бросаю. Как бы не так! Я бросаю и чувствую себя прекрасно, прекрасно, прекрасно, — а потом начинают случаться неприятности, и я чувствую себя несчастной, как будто несу непосильную тяжесть. А потом происходит пара мелочей — ну, знаете, на самом деле ничего ужасного, просто колпачок от тюбика с зубной пастой падает под раковину, но то, что он падает, становится последней кап­лей и расстраивает сильнее, чем бабушкина смерть. Я не сразу понимаю, куда двигаюсь; это всегда вниз-вверх, вниз-вверх, вниз-вверх, и трудно оценить, когда окажешься ниже или выше, чем можно”. Когда временный спад не позволил ей пой­ти на девичник к подруге-невесте — “я просто не могла выйти из дома, сесть на автобус и поехать”, — она вернулась к прозаку.

Я познакомился с Клодией в тот период, когда она отказа­лась от лекарств, чтобы разбудить уснувшие сексуальные чув­ства, и перешла на гомеопатию. Гомеопатия вроде бы работала довольно долго; Клодия считает, что она эффективно поддер­живает ее в стабильном состоянии, но, когда обстоятельства забросили ее в новую депрессию, гомеопатия вытащить ее не смогла. Это было трудное время, но она всю долгую зиму про­держалась на гомеопатии. Раз в месяц она паниковала, боясь, что возвращается депрессия, но оказывалось, что это всего лишь предменструальный синдром. “Я всегда так радуюсь, что начинается менструация, и думаю: “Ох! Ну что ж, значит, дело в этом”. Хотя отсутствие лекарств не приводило к серьезному ухудшению, многое становилось труднее. Общая программа лечения казалась несовместимой с физическими недугами, особенно связанными со стрессом; экзема в какой-то момент обострилась настолько, что кровь на груди проступала сквозь блузку.

Примерно в это время она отказалась от разговорной тера­пии и начала писать, по выражению фотографа Джулии Каме­рон, “утренние страницы” — двадцатиминутные письменные упражнения по утреннему потоку сознания. Клодия говорит, что они помогли ей прояснить свою жизнь. Вот уже три года она не пропускает ни дня. На стене ее спальни висит список того, что нужно делать, когда чувствуешь спад или просто ску­ку, — он начинается словами “Прочесть пять детских стихот­ворений. Сделать коллаж. Посмотреть фотографии. Съесть шоколадку”. Через несколько месяцев после начала “утренних страниц” она встретила своего нынешнего мужа. “Я пришла к пониманию, что моя жизнь гораздо счастливее, когда кто-то работает в соседней комнате. Компания для меня очень важна: она необходима мне для эмоциональной стабильности. Мне нужно, чтобы меня успокаивали. Мне нужны маленькие знаки внимания. Даже при очень несовершенных отношениях мне гораздо лучше с кем-то, чем одной”. Ее жених примирился с тем, что у нее бывают депрессии. “Он знает, что ему надо быть начеку, быть готовым помочь мне, когда я приду домой после обсуждения своих депрессий, скажем, с вами, — говорит она мне. — Он знает, что должен быть постоянно наготове на слу­чай, если случится рецидив. Когда он со мной, я гораздо уве­реннее в себе и способна больше делать”. Собственно говоря, после знакомства с ним она чувствовала себя так хорошо, что решила сойти с гомеопатического режима, которому следова­ла. Год она провела в эмпиреях, придумывая вместе с женихом, как они отпразднуют свадьбу.

Это была прекрасная летняя свадьба, спланированная с та­кой же заботливой скрупулезностью, как ее гомеопатическая программа. Клодия была прекрасна; это был один из тех слу­чаев, когда чувствуешь, как все захлестывают волны любви, исходящие от множества собравшихся друзей. Мы все, кто знал Клодию, радовались за нее: она нашла любовь; она преодолела горести, одолевавшие ее всю жизнь; она сияла! Ее семья сей­час живет в Париже, но они сохранили дом, в котором росла Клодия, — особняк XVII века в богатом коннектикутском го­родке. Утром мы все съехались туда на обряд закрепления на­мерений, где жених и невеста призвали в свидетели четыре страны света и четыре ветра. После этого был обед в доме друга семьи через дорогу. Свадебная церемония состоялась в пре­красном саду в четыре часа пополудни, после чего был кок­тейль; Клодия и ее муж открыли коробку с бабочками, и они волшебно порхали вокруг нас. Вечером был элегантный ужин на 140 гостей. Я сидел рядом со священником, который утвер­ждал, что никогда не служил венчания, которое было бы так тщательно оркестровано; сценарий, написанный Клодией и ее мужем, содержал авторские ремарки “оперных масштабов”, сказал он. Все было изысканным. Карточки с именами, а так­же меню и текста венчальной службы были напечатаны кси­лографическим резным клише на бумаге ручной выделки. Кру­гом висели картины, написанные по специальному заказу. Жених сам сделал торт, внушительное четырехэтажное соору­жение.

Перемены, даже положительные, вызывают стресс; а брак — одна из самых серьезных перемен, какие только можно произ­вести. Проблемы, начавшиеся еще до свадьбы, скоро после нее усугубились. Клодия считала, что неприятности связаны с ее мужем; она не скоро сообразила, что ситуация могла быть про­явлением симптомов. “Он тревожился за меня и мое будущее сильнее меня самой. Все помнят меня счастливой в день свадь­бы, и на фотографиях я выгляжу счастливой. А я весь день го­ворила себе: я должна быть влюблена, я должна быть действи­тельно влюблена, раз я это делаю. Я чувствовала себя, как ягненок на заклании. В свадебную ночь я была просто без сил, а наш медовый месяц оказался настоящей катастрофой. За все путешествие у меня не нашлось для него доброго слова. Я не хотела быть с ним рядом, не хотела смотреть на него. Мы по­пробовали секс, но мне было больно и ничего не получилось. Я видела, как он влюблен, и не могла поверить! Я думала, все будет иначе, и чувствовала себя глубоко несчастной при мыс­ли, что загубила его жизнь и разбила его сердце”.

В конце сентября она вернулась к гомеопатическому режи­му. Раньше он хорошо стабилизировал, но вытащить ее из деп­рессии, ставшей острой, не смог. “Я, бывало, работаю, — вспо­минает она, — и вдруг чувствую, что сейчас сорвусь и заплачу.

Я настолько боялась, что стану действовать непрофессиональ­но, что едва справлялась с работой. Приходилось придумывать оправдания, говорить, что разболелась голова и надо уйти. Мне было ненавистно все, ненавистна моя жизнь. Я хотела развода или аннулирования брака. Я чувствовала, что у меня нет дру­зей, нет будущего, что я сделала ужасную ошибку. Я думала — Господи, о чем мы будем разговаривать всю оставшуюся жизнь? Нам придется вместе ужинать — о чем мы будем говорить? Нам нечего больше сказать друг другу. Муж, конечно, считал, что это его вина, и чувствовал к себе дикое отвращение, и ему не хоте­лось бриться, идти на работу... ничего. Я дурно себя вела с ним, я знаю. Он старался изо всех сил и просто не знал, что делать. Что бы он ни сделал, это все равно было не по мне. Но тогда я этого не понимала. Я просила, чтобы он ушел, говорила, что мне надо побыть одной; а на самом деле хотела, чтобы он на­стаивал на том, чтобы остаться со мной. Я спрашивала себя: что имеет для меня значение? Не знаю. Что доставит мне радость? Не знаю. Чего я хочу? Не знаю! Это окончательно выбило меня из колеи. Я ничего не ожидала в будущем и все свои проблемы привязывала к мужу. Я знаю, что вела себя с ним ужасно — я и тогда это понимала, — но остановиться была не в силах”. В октябре она обедала с приятелем, который сказал, что она си­яет, “как человек, счастливый в браке”, и она разрыдалась.

Это со времени учебы в школе был самый тяжелый период для Клодии. Наконец в ноябре друзья уговорили ее вернуться к западной медицине. Ее психиатр сказал, что так долго дер­жаться за гомеопатию — безумие, и дал ей сорок восемь часов на очистку организма, прежде чем начать принимать целексу. “Разница почувствовалась мгновенно. У меня по-прежнему бывают депрессивные моменты и мысли, и это убивает мои сексуальные чувства; возникает ощущение, что я должна силь­но стараться ради мужа, но при этом исчезает не только инте­рес к сексу, а даже физические проявления возбуждения. Где- то процента на два этот интерес возникает лишь во время овуляции. Но все равно, мне, несомненно, лучше! Мой муж — чудесный человек; он говорит: “Я женился на тебе не ради сек­са, и это не важно”. Я думаю, он просто испытывает облегче­ние от того, что я больше не такое чудовище, каким была после свадьбы. Наша жизнь понемногу приходит в норму. Я вижу в нем качества, каких желала, и уверенность в будущем верну­лась. У меня опять есть к кому прижаться. Я очень нуждаюсь в этом, и он восполняет мои потребности, — он тоже любит при­жиматься. Он дал мне возможность почувствовать, что я — хо­роший человек, и я рада снова быть с ним. Он меня любит, а ведь такое сокровище встречается в наше время очень редко. Я бы сказала, что у нас сейчас прекрасные отношения, по меньшей мере на 80%.

Я чувствую себя хорошо, хотя и немного искусственно. Когда я принимала на десять миллиграммов препарата мень­ше, депрессивные моменты все равно наступали; это тревожи­ло, мешало жить и работать — справляться с этим было мучи­тельно и трудно, хотя у меня и получалось. Я знаю, что лекар­ства нужны мне по-прежнему, чтобы держаться в форме. Я не чувствую стабильности. У меня нет того ощущения свободно­го полета, которое я переживала, когда планировала свадьбу. Если бы я чувствовала себя в достаточной безопасности, я бы бросила лекарства, но я не ощущаю безопасности. Мне стано­вится все труднее понять, когда у меня депрессия, а когда нет: депрессивная тенденция во мне гораздо сильнее, чем даже сама депрессия. Депрессия — это не альфа и омега моей жизни. Я не собираюсь всю оставшуюся жизнь лежать в постели и страдать. Люди, которые добиваются успеха, несмотря на депрессию, делают три вещи. Во-первых, они стремятся понять, что про­исходит. Во-вторых, они принимают эту ситуацию как неиз­менную. А затем они должны как-то усвоить этот опыт, вырас­ти с его помощью и вывести себя в мир реальных людей. Как только достигнешь понимания и роста, начинаешь осознавать, что можешь взаимодействовать с миром, и жить своей жизнью, и выполнять свою работу. Ты больше не инвалид, и это настоя­щее чувство победы! Депрессивный человек, который может отбросить созерцание своего пупка, менее невыносим, чем тот, кто не может. Поначалу, когда я поняла, что всю жизнь придет­ся плясать под дудку собственного настроения, мне было очень, очень горько. Но теперь я не чувствую себя беспомощ­ной. Главной темой моей жизни стал вопрос роста: пусть сей­час это больно, но чему я могу на этом научиться?” Клодия Уивер склоняет на бок голову. “Я это понимаю. Мне повезло”. Именно ее пытливый дух, не меньше чем любое эксперимен­тальное лечение, позволил ей выйти более или менее невреди­мой из всех трудностей, встреченных в жизни.

Из всех изученных мною психотерапевтических групп наибо­лее утонченной, заботливой и приводящей людей ближе всего к решению, представляется мне та, что базируется на трудах Берта Хеллингера в Германии. Хеллингер, бывший священник и миссионер среди зулусов, имеет большую и преданную груп­пу последователей, работающих в стиле гештальт-терапии. Один из его учеников, Рейнгард Лир, в 1998 году приехал в Со­единенные Штаты и проводил курсы интенсивной терапии, в которых я участвовал. По мере погружения в процесс мой ес­тественный скептицизм уступал место уважению. Занятия у Лира, несомненно, оказали на меня определенное воздей­ствие, и я видел, какой огромный эффект они производили на других участников группы. Подобно ЕМОК, метод Хеллинге­ра наиболее эффективен, пожалуй, для тех, чьей проблемой яв­ляется перенесенная травма; но, с точки зрения Лира, трав­мирующим может быть какой-нибудь базовый жизненный факт — например, “моя мать меня ненавидела”, — а не отдель­ное, ограниченное во времени событие.

Мы собрались в группу из двадцати человек и с помощью неких базовых упражнений установили атмосферу доверия. Затем каждому из нас предложили составить рассказ о том, что в нашей жизни было самым болезненным. Мы делились свои­ми воспоминаниями в свободной форме, а затем нам предла­галось выбрать из группы людей, которые будут представлять других персонажей нашей истории. После этого Рейнгард Лир, как хореограф, ставил некий изощренный танец, используя этих людей как живые вехи, ставя одного перед другим, пере­двигая сюжет и переделывая историю к более благополучному разрешению. Он называл эти образования “семейными созвез­диями”. Я решил исходить из смерти матери, ставшей источ­ником моей депрессии. Кто-то изображал мою мать, другой — отца, третий — брата. Лир сказал, чтобы бабушки и дедушки тоже были представлены, и тот, которого я знал, и те три, ко­торых не знал. Перемещая нас, он велел мне обращаться к этим персонажам. “Что вы хотите сказать отцу вашей матери, кото­рый умер, когда она была еще совсем юной?” — спрашивал он.

Из всего, чем я только занимался, изучая депрессию, это лече­ние больше всего, пожалуй, зависело от харизматического ли­дера. Лир умел мобилизовать в каждом из нас значительные силы, и к концу двадцати минут этого танца и разнообразных высказываний я действительно ощущал, будто снова говорю с мамой, и сказал ей многое из того, что думал и чувствовал. Потом пелена спала, и я снова был в зале семинаров конфе­ренц-центра в Нью-Джерси, но ушел я в тот день с ощущением покоя, как если бы что-то разрешилось. Может быть, это был просто сам факт обращения к тем силам, с которыми я никог­да не общаюсь — исчезнувшие бабушки и дедушки, утрачен­ная мать, — но процесс меня тронул, и мне подумалось, что в нем есть нечто священное. Депрессии он не вылечит, но мо­жет принести душевный покой.

Больше всего сочувствия вызывал в нашей группе человек немецкого происхождения, который узнал, что его родители работали в концентрационном лагере. Бессильный справиться с этим ужасным знанием, он впал в тяжелую депрессию. Обра­щаясь к разным членам своей семьи, которых Рейнгард Лир перемещал то ближе к нему, то дальше, этот человек плакал, и плакал, и плакал. “Вот ваша мать, — сказал в какой-то мо­мент Лир. — Она совершила ужасные вещи. Но любила вас и защищала, когда вы были ребенком. Скажите ей, что она вас предала, а потом добавьте, что всегда будете ее любить. Не ста­райтесь ее простить”. Звучит надуманно, но в тот момент это было сладостно действенно.

Говорить о депрессии, пребывая в ней, трудно даже с друзья­ми, и потому идея групп поддержки людей с депрессивными расстройствами звучит логическим противоречием. Тем не ме­нее такие группы получили распространение по мере того, как случаи депрессии стали распознаваться в более широком мас­штабе, а финансирование психотерапии сократилось. Я сам во время депрессии в такие группы не ходил — из снобизма, апа­тии, невежества и чувства частного пространства, — но начал ходить, когда работал над этой книгой. Сотни организаций — в основном при больницах — устраивают группы поддержки на всей территории США и по всему миру. “Ассоциация людей с депрессиями и смежными душевными расстройствами” (Depression and Related Affective Disorders Association, DRADA) при клинике Джонса Хопкинса, ведет шестьдесят две группы, организовала систему приятельства один на один и издает на редкость хороший бюллетень под названием “Попутного вет­ра” (Smooth Sailing). “Группа поддержки людей с расстройства­ми психического состояния” (Mood Disorders Support Groups, MDSG), базирующаяся в Нью-Йорке, — крупнейшая органи­зация в США, проводящая четырнадцать групп поддержки каждую неделю и обслуживающая около семи тысяч участни­ков в год; MDSG также ежегодно спонсирует десять лекций, на каждую из которых приходит около ста пятидесяти человек. Они издают ежеквартальный бюллетень, охватывающий около шести тысяч человек. Группы MDSG встречаются в несколь­ких местах; я ходил в основном в клинику Бет-Израиль в Нью- Йорке по пятницам в семь тридцать вечера, когда большинство депрессивных людей не назначают свиданий. На входе вы пла­тите четыре доллара наличными и получаете клейкую этикетку с вашим именем (без фамилии), которую носите во время встреч, где собираются около двенадцати человек и ведущий. Первым делом каждый представляется и объясняет, чего ждет от данной встречи. Затем открывается общее обсуждение. Люди рассказывают свои истории и дают друг другу советы. Сеансы занимают два часа. На них разрывается сердце; и страшно, и невозможно оторваться; там полно людей с исто­рией тяжелейших депрессий за плечами; на них не действует лечение, их все забросили. Эти группы стараются восполнить все возрастающую обезличенность системы здравоохранения; у многих приходящих в группы болезнь разорвала все связи, отняла родных и друзей.

Во время типичной встречи я приходил в комнату, залитую флуоресцентным светом, и находил там с десяток человек, го­товых рассказывать свои повести. Депрессивные люди — не из числа тех, кто хорошо одевается, нередко они находят, что мы­тье отнимает слишком много энергии. У многих из этого наро­да вид такой же жалкий, как самочувствие. Я ходил туда семь пятниц. В последнее мое посещение первым говорил Джон, потому что ему нравилось говорить; он был вполне в порядке, и приходил почти каждую неделю вот уже десять лет, и знал, что к чему. Джон сохранил работу, ни дня не пропустил. Ле­карств он не желал, экспериментировал с травами и витамина­ми: полагал, что выкарабкается. Дэйна была в тот день слиш­ком погружена в депрессию, чтобы разговаривать. Она сидела, подтянув колени к подбородку; обещала поговорить позже. Энн довольно давно не приходила в МОБС. У нее было труд­ное время; она принимала от депрессии эффексор, который ей хорошо помогал. Затем дозу повысили — она впала в пара­нойю, “слетела с катушек”. Считала, что за ней охотится ма­фия, забаррикадировалась в своей квартире. Попала в больни­цу, принимала “все лекарства, все до единого”, и, когда ни одно не помогло, пошла на ЭШТ. С тех пор мало что помнит: ЭШТ порядком очистила память. Раньше она была из началь­ства, белый воротничок. Теперь нанимается к людям кормить их кошек. Сегодня упустила двух клиентов, тяжело пережива­ет отказ и унижение. Вот и решила прийти. Глаза ее полны слез.

— Вы все такие славные, слушаете друг друга, — говорит она. — А там никто не слушает. — Мы стараемся помочь. — У меня было много друзей. Теперь никого не осталось. Но я справляюсь. Хожу от одного кота к другому, это хорошо, ка­кое-то движение, движение помогает.

Джима заставили уйти из “государственного учреждения”, потому что он слишком часто не выходил на работу. Три года на инвалидности. Большинство пока еще знакомых его не пой­мут. Он притворяется, что ходит на работу, днем не берет труб­ку. Сегодня выглядел неплохо, лучше, чем в предыдущие встречи.

— Если бы я не мог создавать видимость, — говорит он, — я бы покончил с собой. Только это меня и держит.

Следующим был Хови. Весь вечер он просидел, прижимая к груди свой пуховик. Хови приходит часто, а говорит редко. Он оглядывает комнату. Ему сорок, но он никогда не имел пол­ноценной работы. Две недели назад он объявил, что собирает­ся поступить на работу, получать зарплату, стать нормальным человеком. Он принимает какие-то хорошие лекарства, и они помогают. А вдруг перестанут? Получит ли он снова социаль­ное пособие по инвалидности, свои 85 долларов в месяц? Мы все его подбадривали, давай, мол, попробуй пойти на работу; но вот сегодня он говорит, что отказался — слишком страшно. Энн спрашивает, постоянно ли он хандрит, влияют ли внешние события, чувствует ли он себя иначе в отпуске. Хови смотрит на нее тупо.

— У меня никогда не было отпуска. — Все уставились на него. Он переступает ногами по полу. — Простите. Я, наверно, хочу сказать, что мне не от чего было брать отпуск.

Рассказывает Полли:

— Я слышу, как говорят о циклах, как входят в хандру и вы­ходят, и мне завидно. У меня так не бывает. Я всегда была та­кая; и в детстве была болезненная, несчастная, нервная. Мо­жет у меня еще быть надежда?

Она обнаружила, что клонидин (Clonidine) в микродозах из­бавляет ее от сильной потливости, сопровождавшей прием на- рдила. Первоначально она была на литии, но от этого прибавля­ла по семь килограммов в месяц и бросила. Кто-то предложил попробовать депакот, который может помочь справиться с на- рдилом. Ограничение питания при нард иле для нее пытка. Джейм говорит, что от паксила ему еще хуже. Мегс говорит, что принимала паксил, и он ей не помог. Мегс говорит как бы сквозь туман:

— Не могу решить, — говорит она. — Ничего не могу ре­шить. — У Мегс была такая апатия, что она неделями не могла встать с постели. Ее психотерапевт чуть ли не силой заставил прийти в эту группу. — До лекарств я была невротичная, жалкая, суицидальная личность. А теперь мне просто на все наплевать. — Она оглядывает комнату, будто мы — судейская коллегия у райских врат. — Что лучше? Какой мне быть лично­стью?

Джон качает головой:

— Да, когда лекарство хуже болезни, — говорит он, — это проблема.

Теперь очередь Шерил. Она озирается, но всем очевидно, что она никого из нас не видит. Ее привел сюда муж в надежде, что это поможет; он ждет в коридоре.

— У меня ощущение, — говорит она, и голос у нее плывет, как на старом проигрывателе, — что я уже несколько недель как умерла, но мое тело еще об этом не узнало.

Это скорбное собрание разделяемых всеми мук для многих было единственным облегчением. Я вспоминал свои худшие времена, и ищущие, вопрошающие взгляды, и отца, спраши­вающего “Тебе лучше?”, и себя, и свою горечь, когда я отвечал “Нет, не лучше”. Одни друзья были великолепны, с другими я чувствовал обязанность быть тактичным и остроумным. “Я бы с радостью пришел, но у меня сейчас нервный срыв, может, перенесем?” Легко хранить секреты, если говорить правду иро­ническим тоном. Это основополагающее ощущение в группе поддержки — я сегодня в своем уме, а вы? — говорило о мно­гом, и мои предубеждения, почти против моей воли, начали слабеть. Существует много такого, что невозможно высказать во время депрессии и что могут интуитивно понять только те, кто знает. “Если бы я ходила на костылях, они не просили бы меня танцевать”, — сказала одна женщина, рассказывая о на­стойчивых попытках ее родных заставить ее выйти из дома и развлечься. В мире много страданий, и большинство людей держат свои муки при себе, катясь по своей мучительной жиз­ни в невидимых креслах-каталках, закованные в невидимые гипсовые корсеты. Мы поддерживали друг друга своими рас­сказами. На одной из встреч страдающая Сью, проливая слезы сквозь толстый слой туши, сказала:

— Мне надо знать — кто-нибудь из вас чувствовал себя так, как я, и смог выкарабкаться? Скажите мне, я специально при­ехала, чтобы это услышать, так бывает? Умоляю, скажите, что бывает.

В другой раз кто-то сказал:

— У меня очень болит душа; мне просто надо пообщаться с другими.

М08С служит и чисто практическим целям, особенно для тех, за кем не стоят друзья, родные и хорошая медицинская страховка. Ты не хочешь, чтобы об этом знало твое начальство или потенциальный работодатель; что можно сказать, чтобы при этом не солгать? К сожалению, те участники, с которыми сталкивался я, по большей части дают друг другу отличную поддержку, но ужасные советы. Если потянешь лодыжку, дру­гие люди с потянутой лодыжкой могут дать тебе полезные ука­зания, но если у тебя душевная болезнь, не следует полагаться на советы других людей с душевными болезнями. Ужасаясь тому, каких страшных советов надавали этим людям, я старал­ся использовать знания, почерпнутые из прочитанного, но до­биться большого авторитета было трудно. Кристиан был явно из числа людей с биполярными расстройствами и, не прини­мая лекарств, приближался к мании; я уверен, что еще до вы­хода этой книги у него случится суицидальная фаза. Наташе и думать не следовало прекращать прием паксила так скоро. Клодия прошла через ЭШТ, судя по ее словам, сделанную кое- как и чрезмерно, после чего непомерными дозами лекарств до­ведена до состояния зомби. Джим мог бы, пройдя ЭШТ, сохра­нить работу, но не знал, как действует эта терапия, а то, что рассказала Клодия, не воодушевляло.

Однажды кто-то заговорил о попытках объяснить все дру­зьям. Стивен, ветеран МОБС, спросил всех участников:

— У вас есть друзья там, снаружи?

Кроме меня еще только один человек ответил утвердитель­но. Стивен сказал:

— Я стараюсь подружиться с новыми людьми, но не знаю, нужно ли это. Я слишком долго был отшельником. Я прини­мал прозак, и он работал год, а потом перестал. В тот год я мно­го сделал, но все потерял. — Он посмотрел на меня с любопыт­ством. Грустный человек, светлая душа, интеллектуал — явно прелестный человек, как кто-то ему и сказал в тот вечер, — но его ведь не было! — Где вы знакомитесь с людьми, кроме как здесь? — И, не дождавшись моего ответа: — А познакомив­шись, о чем говорите?

Как и все болезни, депрессия — великий уравнитель, но я не встречал депрессивного человека, менее подходящего для этой роли, чем двадцатидевятилетний Фрэнк Русакофф, ти­хий, вежливый, добродушный и симпатичный, из тех, кто все­гда выглядит абсолютно нормально, — но только страдает жес­точайшей депрессией. “Хотите войти в мою голову? — писал он когда-то. — Добро пожаловать. Не совсем то, чего вы ожи­дали? Я и сам ожидал другого”. Примерно через год по окон­чании колледжа Фрэнк Русакофф был в кино, и тут его подко­сила первая депрессия. За последующие семь лет он тридцать раз лежал в больнице.

Первый эпизод наступил внезапно: “По дороге домой из кино я осознал, что сейчас врежусь в дерево. Какой-то груз да­вил на ногу, кто-то тянул меня за руки. Я понял, что не доеду до дома, потому что на пути так много деревьев, а мне все труднее и труднее противиться, и я поехал в больницу”. В последующие годы Фрэнк перепробовал все лекарства, какие только есть на свете, — и ничего. “В больнице я реально пытался удавиться”. Наконец он пошел на ЭШТ. Это помогло, но ввело ненадолго в маниакальное состояние. “Я галлюцинировал, набросился на другого больного, и меня какое-то время держали в изолято­ре”, — вспоминает он. Пять следующих лет он проходил под­держивающую ЭШТ (не курс, а один сеанс) всякий раз, когда депрессия нападала — обычно раз в шесть недель. Его посади­ли на комбинацию лития, веллбутрина, ативана, доксепина (Doxepin), цитомела (Cytomel) и синтроида (Synthroid). “ЭШТ работает, но я ее ненавижу. Это совершенно безопасно, я реко­мендую ее всем, но ведь когда через голову пускают ток, это страшновато... Кроме того, возникают отвратительные пробле­мы с памятью. И голова болит. Я всегда боюсь, что они сделают что-нибудь не так или что я не очнусь. Я веду дневник и потому помню, что происходило, а то бы никогда не вспомнил”.

У разных людей разные приоритеты методов лечения, но опе­рация — крайняя мера для всякого. Лоботомия, впервые осу­ществленная на пороге века, стала популярна в 1930-е годы и особенно после Второй мировой войны. Возвращавшихся с фронта контуженых и невротиков без лишних слов подвергали топорным операциям, отделяя лобную долю от других частей мозґа[41]. В дни расцвета лоботомии в США производилось око­ло пяти тысяч операций в год, из которых от 250 до 500 стано­вились причиной смерти. Эта тень омрачает психохирургию сегодня. “Очень печально, — говорит Эллиот Валенстайн, че­ловек, пишущий историю психохирургии, — но люди до сих пор связывают эти операции с манипуляцией разумом и бегут от них”. В Калифорнии, где какое-то время была запрещена ЭШТ, психохирургия запрещена и сейчас. “Статистика по пси­хохирургии знаменательна, — говорит Валенстайн. — Около 70% подлежащих хирургии — а это те, кому не помогло все про­чее, — хоть как-то реагируют на лечение, а около 30% из них демонстрируют заметное улучшение. Эта операция делается только больным с тяжелыми и продолжительными психичес­кими заболеваниями, не поддающимися ни медикаментозной, ни электрошоковой терапии, когда отказывает все, что бы на них ни пробовали — самые безнадежные случаи. Это нечто вроде крайней меры. Мы проводим операцию по самой щадя­щей форме, и иногда ее приходится повторять два, три раза, но мы предпочитаем этот метод европейской модели — там сразу же делают более серьезную операцию. При сингулотомии (рас­сечении опоясывающей извилины) мы не обнаруживаем ни значительных изменений памяти, ни нарушений когнитивной и интеллектуальной функций”.

Когда я познакомился с Фрэнком, он только что вернулся после сингулотомии. Это делается так: производится локаль­ная заморозка скальпа, и хирург сверлит спереди маленькое отверстие. Потом он вставляет электрод прямо в мозг, чтобы уничтожить области ткани размером примерно восемь на во­семнадцать миллиметров. Процедура проводится под местной анестезией с применением седативных препаратов. Такие опе­рации сейчас делают лишь в нескольких учреждениях, ведущее из которых — Массачусетская клиническая больница (General Hospital) в Бостоне, где Фрэнка лечил Рис Косгроув, ведущий психохирург США.

Стать кандидатом на сингулотомию нелегко; надо пройти через отборочную комиссию и целую заградительную полосу анализов и собеседований. Подготовка к операции занимает не менее года. Массачусетская клиническая больница, где прово­дят больше всего подобных операций, принимает пятнадцать- двадцать пациентов в год. Как и антидепрессанты, операция обычно действует не сразу; улучшение часто проявляется на шестой-восьмой неделе, так что вполне вероятно, что улучше­ние происходит не вследствие удаления каких-то клеток, а от того, что это удаление делает с функционированием других клеток. “Патофизиологию этого процесса мы не понимаем; у нас нет понятия о механизме действия сингулотомии”, — го­ворит Косгроув.

“Надеюсь, операция сработает, — сказал Фрэнк при нашем знакомстве. Он описывал процедуру как бы отчужденно: — Я слышал, как сверло входит в череп, вроде как у дантиста. Они просверлили две дырки, чтобы выжигать что-то у меня в мозге. Анестезиолог еще раньше сказал, что, если я захочу еще дозу, пожалуйста, он добавит; и вот я лежу и слушаю, как мне открывают череп. Я говорю: как-то жутковато, нельзя ли меня погрузить поглубже?.. Надеюсь, это поможет; а если нет, то у меня есть план, как все это закончить, потому что так дальше нельзя”.

Несколько месяцев спустя он почувствовал себя немного лучше и пытался восстановить свою жизнь. “Мое будущее выг­лядит сейчас очень туманно. Я хочу писать, но слабо верю в се­бя. Не знаю, что я смогу написать. Похоже, быть все время в депрессии — относительно безопасное состояние. У меня не было никаких обычных житейских забот, которые есть у всех: я знал, что не могу функционировать достаточно хорошо, что­бы позаботиться о себе. А теперь что мне делать? Пытаться по­бороть привычки долгих лет депрессии — этим мы сейчас с мо­им врачом и занимаемся”.

Операция в сочетании с зипрексой оказалась для Фрэнка успешной. За следующий год у него было несколько всплес­ков, но он ни разу не попал в больницу. Все это время он писал мне о своих успехах; как-то раз, на свадьбе у друга, он сумел не ложиться всю ночь. “Раньше, — писал он, — я этого не мог, потому что боялся потерять свое неустойчивое душевное рав­новесие”. Его пригласили в аспирантуру Университета Джон­са Хопкинса на научную журналистику. С великим трепетом он решился учиться. У него появилась подруга, с которой он был — пока что — счастлив. “Я недоумеваю, когда кто-то соглашается впутываться в очевидные проблемы, которые меня сопровождают, но это действительно прекрасно — иметь и компанию, и роман одновременно. Моя подруга — ради этого стоит постараться”.

Он успешно окончил курс и получил работу в молодой и развивающейся интернет-компании. В начале 2000 года он написал мне о прошедшем Рождестве. “Отец сделал мне два подарка: первый — автоматическую стереосистему от Sharper Image — излишество и расточительность, но отец считал, что я от этого приду в восторг. Я открыл эту огромную коробку, увидел совершенно ненужную мне вещь и понял: таким спосо­бом отец отмечает то, что я живу самостоятельно, имею вроде бы любимую работу и могу сам оплачивать свои счета. А вто­рой подарок — фотография моей бабушки, которая покончила с собой. Когда я увидел ее, я заплакал. Она была очень краси­вая. На фотографии она снята в профиль и смотрит вниз. Отец сказал, что это, наверно, начало 30-х годов; изображение чер­но-белое с матовой голубоватой виньеткой и в серебряной рам­ке. Мама подошла к моему креслу и спросила, всегда ли я пла­чу о родственниках, которых никогда не видел, и я сказал: “У нее была та же болезнь, что и у меня”. Я и сейчас плачу — не то, чтобы я так уж печалился, но меня переполняют чувства. Может быть, это от того, что я тоже мог покончить с собой, но не стал: окружающие убедили меня, что надо держаться, и я пошел на операцию. Я жив, спасибо моим родителям и вра­чам. Все-таки мы живем в правильное время, хотя так думает­ся не всегда”.

Со всей Западной Африки, а иногда и из еще более отдален­ных мест, съезжаются люди на ндеуп, мистические церемонии для душевнобольных, бытующие у народа лебу (и отчасти се- рер) в Сенегале. Я отправился в Африку на разведку. Заведую­щий главной психиатрической больницей Дакара д-р Дуду Саар, практикующий психиатрию западного образца, считает, что все его пациенты сначала пробуют традиционные методы лечения. “Иногда они стесняются рассказывать мне об этом, — говорит он. — Я считаю, что традиционные и современные ме­тоды, хотя их не надо смешивать вместе, должны сосущество­вать; если бы у меня самого были проблемы, а западная медицина мне не помогла бы, я тоже искал бы помощи у тра­диционной”. Но в его учреждении и так преобладают сенегаль­ские обычаи. Ложась в больницу, пациент должен привести с собой члена семьи, который останется в больнице и будет за ним ухаживать; этому родственнику дают наставления и обу­чают некоторым простым психиатрическим принципам, что­бы он следил за душевным здоровьем своего подопечного. Больница довольно примитивна — одноместная палата стоит 9 долларов в сутки, двухместная — 5, а большая с рядами коек — 1 доллар 75 центов. Место вполне отвратительное; тех, кто объявлен опасным, запирают за железными дверями, от­куда постоянно слышатся их вопли и удары в дверь. Зато там есть симпатичный огород, где обитатели выращивают овощи, а присутствие множества семейных сиделок несколько смяг­чает ауру пугающей необычности, так омрачающую многие больницы Запада.

Ндеуп — анимистский ритуал, вероятно, предшественник вуду. Сенегал — страна мусульманская, но местное ответвле­ние ислама сквозь пальцы смотрит на эти древние ритуалы, одновременно и открытые, и как бы тайные: можно пройти ндеуп, и все соберутся вокруг тебя, но говорить об этом не при­нято. Мать приятельницы подруги одного моего друга, пере­ехавшая в Дакар несколько лет назад, знала целительницу, ко­торая могла провести обряд, и через эту длинную цепочку я устроил ндеуп себе.

В субботу ближе к вечеру мы с несколькими сенегальски­ми знакомыми поехали на такси из Дакара в городок Руфиск, по пути собирая участников по узеньким улочкам и обветша­лым домикам; там мы добрались до дома старухи Мареме Диуф, той самой целительницы. На этом самом месте прово­дила ндеуп и учила ему Мареме ее бабушка; та научилась от своей бабушки — семейное предание и эта преемственность уходят корнями в незапамятные времена. Мареме Диуф выш­ла нам навстречу босая, с платком на голове и в длинном пла­тье, разрисованном довольно устрашающими изображениями глаз и отороченном светло-зеленым кружевом. Она провела нас за дом, где под развесистыми ветвями баобаба стояло око­ло двадцати больших глиняных горшков и столько же деревян­ных фаллических столбов. Она объяснила, что духи, которых она изгоняет из людей, располагаются под землей, а она кор­мит их с помощью этих горшков, наполненных водой и коре­ньями. Если люди, прошедшие ндеуп, оказываются в беде, они приходят сюда омыться или попить воды.

Посмотрев на все это, мы прошли за ней в маленькую тем­ную комнату. Последовала довольно оживленная дискуссия на тему, что теперь делать, и она сказала, что это зависит от того, чего хотят духи. Она взяла мою руку и уставилась в ладонь, как если бы на ней было что-то написано. Она подула на мою руку и велела приложить ее ко лбу, а сама начала ощупывать мой череп. Она спросила меня, сколько и когда я сплю, поинтере­совалась, бывают ли у меня головные боли, и затем провозгла­сила, что мы будем умилостивлять духов с помощью одной бе- лой курочки, одного красного петушка и одного белого бара­на. Затем начался торг о цене ндеупа; мы сбили цену до 150 дол­ларов тем, что пообещали сами доставить необходимые ей ин­гредиенты: семь килограммов проса, пять килограммов сахара, килограмм кокосовых орехов, одну тыкву, семь метров белой материи, два больших горшка, одну циновку, одну корзину для молотьбы, одну тяжелую колотушку, курицу с петушком и ба­рашка. Она сказала мне, что мои духи (в Сенегале духи у тебя повсюду, одни полезные, другие нейтральные, третьи вред­ные — вроде как микробы) ревнуют меня в моих сексуальных отношениях с ныне живущими партнерами, и это и есть при­чина моей депрессии. “Мы должны совершить жертвоприно­шение, — заявила она, — чтобы их умиротворить, и тогда они будут сидеть тихо, а ты перестанешь страдать от этой тяжести. Все твои жизненные желания пребудут с тобой, ты будешь спать спокойно, без кошмаров, твои страхи улетучатся”.

В понедельник на рассвете мы снова поехали в Руфиск. На окраине городка мы увидели пастуха и остановились, чтобы купить барашка. Нам стоило немалого труда засунуть его в ба­гажник, где он издавал жалобные звуки и обильно опорожнял свои внутренности. Проехав еще десять минут, мы снова углу­бились в лабиринт узеньких улочек где-то в недрах Руфиска. Мы оставили барашка у Мареме, а сами пошли на рынок за остальными покупками, которые одна из моих приятельниц водружала себе на голову, наподобие наклонной Пизанской башни; возвращались мы к Мареме Диуф в тележке с лошадью.

Мне было велено разуться, и меня отвели к месту, где рас­положены горшки. Землю посыпали свежим песком; там было пять женщин в свободных платьях с огромными бусами из ага­та и поясами, сшитыми из матерчатых мешочков, похожих на колбаски (набитых листками с молитвами и прочими предме­тами культа). На одной (по виду лет восьмидесяти) красова­лись огромные солнечные очки в стиле Джекки Онасис. Меня с вытянутыми вперед ногами и обращенными кверху ладоня­ми — для прорицаний — усадили на циновку. Женщины на­брали горстями просо и ссыпали в молотильную корзину, по­том туда добавили целый ассортимент атрибутов шаманской власти — короткие толстые ветки, чей-то рог, когтистую лапу, мешочек, завязанный ниткой во много оборотов, какой-то круглый предмет из красной ткани с вшитыми туда раковина­ми коури и с, плюмажем из конского волоса. Дальше они на­крыли меня белой материей и поставили молотильную корзи­ну шесть раз мне на голову, шесть раз на каждую руку и так далее — на все части моего тела. Мне давали палочки, чтобы я их держал и ронял, а женщины совещались и толковали полу­чавшийся рисунок. Я проделал это шесть раз руками и шесть раз ногами. Прилетело насколько орлов, рассевшись на баоба­бе у нас над головами; это было воспринято как хорошее предзнаменование. Затем женщины сняли с меня рубашку и обернули шею ниткой агатов. Они натерли мне грудь и спину просом. Они велели мне встать, снять джинсы и надеть набед­ренную повязку, и натерли просом руки и ноги. Наконец они собрали рассыпанное вокруг просо, завернули в газету и веле­ли положить на одну ночь под подушку, а наутро отдать нище­му с хорошим слухом и без увечий. Поскольку Африка — кон­тинент противоречий, по радио все время процедуры звучала главная тема из “Огненных колесниц”.

Затем появились пять барабанщиков и заиграли в свои там­тамы. Вокруг уже стояло около дюжины зевак, а по мере разра­стания барабанного боя их стало собираться все больше и боль­ше, пока не набралось сотни две, и все пришли на ндеуп. Они образовали кольцо вокруг травяной циновки. Барашек со свя­занными ногами лежал на боку, ошарашенный происходящим. Мне велели лечь рядом с ним и прижать его к себе, как если бы мы вдвоем теснились на узкой кровати. Меня накрыли просты­ней и сверху, наверно, двумя дюжинами одеял, так что мы с барашком (которого я должен был удерживать за рога) оказа­лись в полной тьме и удушливой жаре. Я потом увидел, что на одном из одеял вышито Je t’aime. Барабаны становились все громче, их ритм все жестче, слышались голоса поющих жен­щин. Время от времени — по-видимому, по окончании пес­ни — барабанный бой смолкал; потом возникал один голос, барабаны подхватывали, к ним присоединялись остальные че­тыре, а иногда и сотни голосов зевак. Все это время женщины плясали вокруг меня тесным кольцом, я обнимал барашка, а они били нас по всем местам — как потом выяснилось, крас­ным петушком. Я едва мог дышать; от барашка шел могучий дух (он снова опорожнился на нашу маленькую постель); зем-

ля дрожала от топота толпы, и я с трудом удерживал барашка, который извивался все бешенее. і

Наконец одеяла сняли, меня подняли и повели в танце под барабан, ритм которого все ускорялся. Танец вела Мареме, все остальные хлопали в ладоши, а я имитировал ее притопы и рывки в сторону барабанщиков. Каждая из остальных четырех женщин по очереди выходила вперед, и я подражал им, а по­том женщины по одной выходили из толпы, и я должен был танцевать с ними. У меня закружилась голова, и я чуть не упал на протянутые ко мне руки Мареме. Одна женщина вдруг впа­ла в экстаз, заплясала как одержимая, подпрыгивая, будто зем­ля горела у нее под ногами, а потом рухнула без чувств. Потом я узнал, что год назад она тоже прошла ндеуп. Когда я уже со­всем выдохся, барабаны внезапно замолчали; мне велели снять с себя все и остаться в одной набедренной повязке. Барашек так и лежал на земле, и я должен был переступить через него семь раз справа налево и семь раз слева направо; потом я стал так, чтобы он был у меня между ногами, и один из бивших в ба­рабан подошел, положил голову барашка над металлическим тазиком и перерезал ему горло. Он отер одну сторону ножа о мой лоб, другую о затылок. Кровь текла из раны барашка и скоро наполовину заполнила миску. Мне велели окунуть руки в кровь и растирать образовывавшиеся сгустки. Голова у меня по-прежнему кружилась. Но я сделал, как было велено, а тот человек обезглавил петушка и смешал его кровь с кровью ба­рашка.

Потом мы отделились от толпы и переместились поближе к горшкам, туда, где я был утром. Там женщины обмазали все­го меня кровью. Каждый дюйм должен был быть обмазан; они втирали кровь в мои волосы, размазывали по лицу, по генита­лиям, по подошвам ног. Они натирали ею всего меня; кровь была теплая, полусвернувшиеся сгустки налипали кашей; все это было как-то необычайно приятно. Когда я был весь в кро­ви, одна женщина сказала, что наступил полдень, и предложи­ла мне “кока-колы”, и я с радостью принял. Она позволила мне смыть кровь с руки и со рта, чтобы я мог попить. Кто-то при­нес хлеба. Кто-то с часами на запястье сказал, что можно спо­койно расслабиться до трех часов. Внезапная легкость охвати­ла всех присутствующих, и одна из женщин попыталась учить меня песням, которые они пели надо мной, пока я лежал под одеялами. Моя набедренная повязка насквозь пропиталась кровью, и на запах слетались и облепляли меня тысячи мух. Тем временем барашка повесили на баобабе, и один из мужчин свежевал и разделывал тушу. Другой, взяв длинный нож, мед­ленно копал три безукоризненно круглые ямы, примерно в полметра глубиной, рядом с горшками от предыдущих ндеу- пов. Я стоял без дела, усердно отгоняя мух с глаз и ушей. Нако­нец ямы были готовы, и в три часа мне снова велели сесть, и женщины обвязали мне руки, ноги и грудь кишками бараш­ка. Мне велели воткнуть семь прутьев в каждую из ям, всякий раз произнося молитву или загадывая желание. Потом голову барашка разделили на три части и положили по одной в каж­дую ямку, добавили трав и по куску от каждой части животно­го, и также по куску от петушка. Мы с Мареме по очереди уло­жили в каждую ямку по семи лепешек из проса с сахаром. Затем она достала мешочек с семью различными порошками из лис­тьев и коры и посыпала понемногу из каждого в каждую яму. Затем разделили и влили туда же остатки крови; меня развяза­ли, кишки отправились в те же ямы, Мареме покрыла все све­жими листьями, и вдвоем с мужчиной (который все старался ущипнуть ее за задницу) они закопали ямы, после чего я дол­жен был топнуть по каждой из них правой ногой. Затем я по­вторил следующие слова, обращенные к моим духам: “Оставь­те меня; дайте мне покой и позвольте мне делать дело моей жизни. Я вас никогда не забуду”. Очень трогательное заклина­ние: “Я вас никогда не забуду” — как будто надо принять во внимание гордость этих духов, как будто хочешь, чтобы им было хорошо от того, что их изгоняют.

Одна из женщин обмазала кровью глиняный горшок, и его поставили на то место, которое только что закопали. В землю воткнули столбик; смесь проса с молоком и водой стали лить на перевернутые миски, оставшиеся с прошлых церемоний, и на фаллические столбики. Нашу миску наполнили водой и добавили туда разных трав в порошкообразном виде. К этому времени кровь на мне запеклась — я как будто был покрыт од­ним огромным струпом, до предела стягивавшим кожу. Мне сказали, что пора отмываться. Весело смеясь, женщины нача­ли отколупывать с меня кровь. Я стоял, а они набирали в рот воды и прыскали на меня, и терли, и так отмыли. В конце мне пришлось выпить с пол-литра воды с теми же самыми порош­ками из листьев, что Мареме использовала раньше. Когда я был совершенно чист и стоял в свежей белой набедренной повязке, снова зазвучали барабаны и толпа вернулась. На этот раз танцевали радостно. “Ты свободен от своих духов, они тебя оставили, — сказала мне одна из женщин. Она дала мне бутыл­ку воды, смешанной с растертыми в порошок листьями, и ве­лела омываться этим целебным настоем, если духи снова нач­нут меня донимать. Барабанщики бойко наращивали ритм, и у меня вышло спортивное состязание с одним из них — он иг­рал все агрессивнее, а я прыгал все выше и выше, пока он не согласился на ничью. Затем каждому выдали по несколько ле­пешек и по куску барашка (мы взяли ногу, чтобы сделать вече­ром шашлык), и Мареме сообщила мне, что теперь я свободен. Было уже больше шести часов вечера. Толпа провожала наше такси, пока могла, а потом стояла и махала руками; мы верну­лись домой с радостным чувством хорошо проведенного праз­дника.

Ндеуп произвел на меня более сильное впечатление, чем многие формы групповой терапии, практикуемые в наше вре­мя в США. Он позволяет иначе взглянуть на недуг депрессии — как на нечто внешнее по отношению к человеку, который им страдает, нечто отдельное от него. Он дает организму встряску, и это действительно может переключить биохимию мозга на высшую передачу — словно ЭШТ, не подключенная к сети. Он влечет за собой опыт близкого общения с людьми. Он включа­ет в себя тесный физический контакт с другими. Он напоми­нает о смерти, но в то же время подтверждает, что сам ты жи­вой, теплый, деятельный. Он заставляет страдальца много двигаться физически. Он дает подстраховку — конкретную процедуру на случай рецидива. И он полон бодрой энергии — само воплощение движения и звука. Наконец, это — ритуал, а действенность любого ритуала — будь то обмазывание кровью барашка и петушка или беседа с дипломированным психоте­рапевтом о том, чем занималась ваша мать, когда вы были ма­леньким, — не стоит недооценивать. Смесь таинственности с конкретностью всегда очень могущественна.

Как выбрать из этого моря средств от депрессии? Каков опти­мальный способ лечить этот недуг? Как сочетать неортодок­сальные средства с более традиционными? “Я могу дать ответ, который был верным в 1985 году, — говорит Дороти Арстен, специалист по личностно ориентированной психотерапии, изу­чившая мириады систем лечения. — Могу дать ответ, который был верным в 1992-м, могу дать тот, что был верным в 1997-м, и могу дать тот, что верен сейчас. Но зачем? Я не могу сказать, какой ответ будет верен в 2004-м, но могу сказать, что он опре­деленно будет не тем, который верен сегодня”. Психиатрия так же подвержена моде, как и любая другая наука, и кажущееся откровением в один год становится глупостью в другой.

Трудно точно предсказать, чтб готовит нам будущее. Мы немного продвинулись в понимании депрессии, а в ее лечении за это же время ушли очень далеко. Будет ли лечение и дальше обгонять знание, сказать трудно, поскольку такого рода явле­ния во многом зависят от удачи; знаниям понадобится немало времени, чтобы догнать то, что мы уже делаем. Из лекарств, находящихся сейчас на последних стадиях испытаний, наибо­лее обещающий — ребокситин, селективный ингибитор обрат­ного захвата норэпинефрина. Норэпинефрин, который акти­визируется трициклическими антидепрессантами, участвует в механизме депрессии наряду с серотонином и дофамином, и представляется вероятным, что новый активизатор норэпи­нефрина будет хорошо работать с SSRI и, может быть, с вел- лбутрином — эта комбинация будет атаковать все нейромедиа­торы. Начальные испытания показали, что ребокситин хорош в повышении энергетики пациентов и улучшении их функци­онирования в обществе, хотя как будто вызывает сухость во рту, запоры, бессонницу, повышенную потливость и ускоренное сердцебиение. Ребокситин выпускается компанией Pharmacia &Upjohn. Тем временем Merck работает над препаратами, на­правленными на другое находящееся в мозге вещество — Р (нейропептид), связанное с реакцией на боль и, по мнению разработчиков, с депрессией. Первый разработанный ими ней­трализатор вещества Р не выглядит особенно эффективным против депрессии, и они рассматривают другие варианты.

Ученые, работающие над проектом “Молекулярная анато­мия мозга” (Brain Molecule Anatomy Project, ВМАР), пытаются выяснить, какие гены задействованы в развитии и функцио­нировании мозга. Они также стремятся узнать, когда эти гены активны. ВМАР сильно поспособствует генетическим манипу­ляциям. “Я ставлю на гены, — говорит Стивен Хайман из NIMH. — Я думаю, что как только мы выявим несколько ге­нов, задействованных в регуляции душевного состояния или болезни, мы тут же начнем спрашивать: так, а на каких прово­дящих путях они сидят? А могут ли эти пути нам рассказать о том, что творится в мозге? О мишенях терапии? Когда эти гены включаются в процесс развития? Где они расположены в мозге? Чем отличается функция мозга в этой комбинации, ко­торая создает подверженность болезни, и в той, которая не со­здает? Какие гены выстраивают этот участок мозга и когда? Представим себе, что мы выяснили, что некая конкретная суб- нуклеарная область мозжечковой миндалины радикальным образом задействована в удержании под контролем негативно­го аффекта, что весьма вероятно. Что, если у нас в руках ока­зываются гены, когда-либо включавшиеся в процесс развития этой области мозга? Это значит, что у нас есть инструментарий для исследования. Гена душевного состояния не существует. Это только значок, как в стенографии. Каждый ген, задейство­ванный в болезни, наверняка имеет много других функций в организме или конкретно в мозге. Мозг — это многофункци­ональный процессор”.

Если определенный набор генов человека состоит из трид­цати тысяч генов — а это число, похоже, увеличивается по мере открытия все новых и новых, — а у каждого из них около деся­ти важных разновидностей только общего характера, то это дает нам 1030000 кандидатов на генетическую подверженность болезни. Каков путь от идентификации тех или иных генов до попытки понять, что случается с ними в различных комбина­циях на различных стадиях в условиях различного рода стиму­лов со стороны окружающей среды? Чтобы проверить все ком­бинаторные возможности, нужна великая вычислительная мощь. А ведь надо еще увидеть, как они проводят свою линию при разных внешних обстоятельствах. При всей скорости на­ших компьютеров мы отстоим от такого знания на целую веч­ность. Из всех болезней депрессия, должно быть, стоит где-то в начале списка тех недугов, которые имеют множество при- чин. Я не генетик, но могу поспорить, что существует по мень­шей мере несколько сот генов, способных вести к депрессив­ным расстройствам. Как именно эти гены запускают в ход деп­рессию, наверное, зависит от того, как они взаимодействуют с внешними стимулами и друг с другом. Я бы предположил, что большинство этих генов выполняют и полезные функции и удаление их вызвало бы значительный вредоносный эффект. Генетическая информация может помочь нам брать под конт­роль некоторые виды депрессии, но шансы на победу над деп­рессией с помощью генетической инженерии в сколько-ни­будь обозримом будущем, по-моему, тоньше тонкого льда.

<< | >>
Источник: Соломон Э.. Демон полуденный. Анатомия депрессии. — М.: ООО “Изда­тельство “Добрая книга”,2004. — 672 с.. 2004

Еще по теме ГЛАВА IV Альтернативы:

  1. Глава7. Грудное вскармливание и его альтернативы
  2. АЛЬТЕРНАТИВЫ ГРУДНОМУ ВСКАРМЛИВАНИЮ
  3. АЛЬТЕРНАТИВЫ ГРУДНОМУ ВСКАРМЛИВАНИЮ
  4. АЛЬТЕРНАТИВОЙ НАКАЗАНИЮ СЛУЖИТ ПООЩРЕНИЕ
  5. ГРУДНОЕ ВСКАРМЛИВАНИЕ И ЕГО АЛЬТЕРНАТИВЫ
  6. Г рудное вскармливание и его альтернативы
  7. ГРУДНОЕ ВСКАРМЛИВАНИЕ И ЕГО АЛЬТЕРНАТИВЫ
  8. ГЛАВА 1
  9. ГЛАВА 3
  10. ГЛАВА 4
  11. ГЛАВА 5
  12. ГЛАВА 6
  13. ГЛАВА 7
  14. ГЛАВА 8
  15. ГЛАВА 9
  16. ГЛАВА 10
  17. ГЛАВА 12
  18. ГЛАВА 13
  19. ГЛАВА 14